Пробный пост
Каждый присутствующий в небольшой квартире разошёлся по разным углам. Дзанкоку, занявший место стоя у стола, приступил к трапезе, поглощая шарик за шариком, словно не ел уже долгие сутки; Нобу умостился на койке в лежачем положении — похоже этих лет коматозного состояния ему было недостаточно; Каин же вернулся к своему зельеварению, пропитывая стены помещения натуральными и химическими ароматами, от которых волки воротили свои носы, изредка издавая что-то подобное на недовольное чихание.
Тишина глубокой ночи — вязко, почти зловеще — разлилась по квартире Дзанкоку. Казалось, даже темнота вокруг сгустилась в углах, вдавливаясь в стены, как нечто живое и вездесущее. За закрытыми окнами Водопада ночной воздух звенел от влажного холода, а в квартире царило тревожное затишье, нарушаемое лишь бурлением химикатов в колбах и диким чавканьем Проклятого.
Спустя некоторое время продукт трудов иностранного медика был готов и тот вручил очередной подарок навязанному напарнику, кратко объясняя эффект боевой таблетки на организм принявшего её.
Медлительным Коку себя назвать не мог. Единственный, кто был в разы быстрее и ловчее него из всех его противников, так это тот же Каин. Проклятый вполне мог бы проигнорировать подношение, оставить его на краю стола и забыть о нём спустя минуту, как это случилось со всеми остальными подарками выходца из скрытого Камня, но одна лишь мысль о возможности сравниться в скорости с этим выскочкой и, однажды, суметь размазать его смазливый ебальник по стенке просто не позволил его «гордости» отказаться от столь полезного препарата.
Вдруг эти мысли развеялись, как только Дзанкоку приметил знакомые до боли проявления на лице бывшего соперника и нынешнего союзника: это чувство страха исказило его физиономию. Что такого почувствовал своим сенсорным чутьём Кэцу-дзуки? Не успев ни сделать предположений, ни тем более спросить напрямую вину изменений мимики у самого Каина, последний выдал тревожную весть:
— Сюда кто-то идет, кто-то сильнее нас, — тут же складывая руки в печати конфронтации и покрывая комнату незнакомой Дзанкоку формулой фуиндзюцу.
Кто, чёрт возьми, в скрытом Водопаде мог быть сильнее их двоих?! Бунтайчо в маске Хання? Сама Кисараби?
Нет… никто из них. Это Коку осознал, когда невидимый хлыст резким, зловещим порывом тревоги ударил его по телу. Это ощущение ему было уже знакомо. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Он не сразу понял, что изменилось, но потом почувствовал — воздух стал тяжелее, гуще, словно налился чем-то вязким, невидимым. Легкие начали сопротивляться вдоху, дыхание сбилось, будто чьи-то холодные пальцы сжали его горло.
Он ощутил всем своим нутром Её.
Несмотря на усилия Каина, незваная гостья всё равно появилась на пороге, как всегда облачённая в кроваво-алый плащ, сверкая в темноте своими неестественного цвета глазами. Её тень была тёмной пропастью, разливающейся по полу и стенам, словно сама ночь подчинялась ей. И тогда на него обрушилось её неутолимое Желание Убить. В этот раз дама больше не сдерживала ни себя, ни свою зловещую ауру, ни своих больных намерений. Как чернильное пятно, её желание убить растеклось по разуму Проклятого, изнутри раздирая сознание на клочья. В голове зазвенел металлический звон, как если бы кто-то бил в огромный колокол. Сердце пропустило удар, и кровь застыла в жилах. Внутренности сжались в комок, ледяной пот проступил на висках. Каждая клеточка его тела закричала от ужаса.
Мир вокруг внезапно исказился, пополз, как полупрозрачная пелена. Перед его глазами возникла... она же. Только не сейчас, не в этом моменте, а где-то в будущем, где-то в страшной неизбежности.
Он увидел себя стоящим на коленях в луже собственной крови, дрожащим и беспомощным. Аска возвышалась над ним, её лицо было лишено всяких эмоций, кроме безмолвной, ледяной решимости. Она медленно подняла руку, в которой тускло мерцал то ли кунай, то ли кинжал. Лезвие медленно, почти лениво, скользнуло вниз — и вонзилось в его грудь. Он почувствовал этот удар как реальный, жгучий и обжигающий. Сердце оборвалось в груди, и мир вокруг взорвался чернотой.
Наваждение рассыпалось, оставляя за собой дрожь и омерзительное послевкусие. Дзанкоку рухнул на одно колено, его дыхание сбилось, грудь болезненно сжималась, глаза остекленели, а руки начали дрожать. Пот заливал лицо, он чувствовал, как мышцы цепенеют, отказываясь слушаться. Ужас прочно вонзился в его позвоночник, словно иглы из черного льда.
Он знал, что ещё может двигаться, но тело сопротивлялось. Сила в руках и ногах угасла, движения стали вялыми, будто бы он превратился в собственную тень. Каждая мысль теперь сопровождалась эхом страха, каждая попытка вдоха приносила только едва заметное шевеление в груди. Его разум, обычно бесстрашный и несгибаемый, превратился в медленно заворачивающийся клубок дыма.
И вдруг его губы едва заметно растянулись в улыбке — истеричной, но честной. Глаза, в которых плескалась тьма, блеснули искорками безумного восторга.
Это чувство, этот трепет… они были самым настоящими и яркими из всего, что приходилось ему когда-либо ощущать.
Странное, неестественное чувство пробилось сквозь глубине омерзительного ужаса. Это было чувство, первобытное и дикое, что рождалось из самой сути его существования.
Экстаз.
Необычайное, хищное ликование, когда кровь в жилах перестала быть просто жидкостью, а превратилась в дикий огонь. Каждое биение сердца отдавалось в голове гулкими ударами, раскатывались волны дрожи вдоль позвоночника, но это уже не был страх в чистом виде. Это был восторг падения в бездну. Восторг перед лицом собственной смертности. Живой ужас, который отбрасывал его прочь от границ привычного сознания, разрушая маску хладнокровия, но одновременно наполняя какой-то новой, почти дикой, первобытной силой.
Он чувствовал, как в нём вспыхивает древний инстинкт выживания, но не в форме трусости или паники, а как безумная эйфория, когда страх становится не врагом, а союзником. Он словно стоял на самом краю утёса, глядя вниз в зияющую бездну, и вместо ужаса готов был шагнуть вперёд, растворяясь в этом падении.
Он наслаждался этим.
Наслаждался тем, как его разум разрывается от ужаса, как сердце мечется в грудной клетке, как мышцы предают его, но именно в этом слабом, дрожащем теле он чувствовал себя живым, более чем когда-либо. Аска принесла с собой не только страх — она принесла откровение. И в этом откровении, в этой страшной, почти болезненной красоте смерти, он вдруг почувствовал прилив энергии. Будто страх сам по себе был топливом, поднимавшим его на ноги, наполнявшим лёгкие и сердце огнём.
На миг ему показалось, что если он отпустит этот страх, растворится в нём, примет его с открытым сердцем, то сможет пережить даже саму смерть. И тогда он не просто падёт, а станет чем-то большим. Чем-то невообразимо сильным.
Он видит, как рука и нити схватывают Каина, видит, как его брыкающееся тело поднимается над полом, видит, как иглы из его рта вонзаются в Аску, но все это бессмысленно. В отличии от Дзанкоку, выходец из Ивы сопротивляется страху. Он не готов принять его, как не готов принять смерть.
— АХАХАХАХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА!!! — Смех вырывается из самых глубин его существования. Это не был просто смех человека, который потерял над собой контроль — это было что-то гораздо более древнее, дикое, звериное. Громкий, резкий, пронзительный хохот взорвался из его груди, рассекая вязкую тишину ночи. Он звучал, как скрежет ножа о кость, как хриплый вой зверя, загнанного в угол и вдруг ощутившего вкус крови. Хохот разносился эхом по квартире, будто кто-то другой, невидимый, смеялся вместе с ним, перекрывая даже глухой стук собственного сердца.
Деревяная палочка в его руке, на которой были ранее насажены котлетки из осьминога, вонзилась быстрым и сильным движением прямиком в оголённое бедро, пробивая мышцу. Дзанкоку всецело не осознавал, что он делает и для чего. Он хотел ощутить боль. Он хотел чувствовать себя живым. И этим возвращает себе контроль над собственным телом, хохоча не умолкая. запрокинул голову назад, судорожно хватая воздух, и его рот растянулся в искаженную, почти болезненную ухмылку. Глаза сверкали безумием, в них отражалась зловещая тень Аски, словно она была исключительно топливом для его веселья. Его плечи тряслись от судорог, но он не пытался их сдерживать — наоборот, он отдавался этому хохоту целиком. Он звучал так, словно каждая нота в нём была пропитана презрением к самой смерти, к страху, к судьбе.
С каждой нотой хохота Дзанкоку казалось, что он становится выше, сильнее, будто питается ужасом, принесённым Зомби-бабой. Даже страх, что он ощущал до этого, казался теперь лишь подспорьем, ступенью к этому невообразимому, дикому веселью. Он смеялся в лицо самой смерти — и в этом был его вызов, его сопротивление, его триумф.
Нахлынувшее безумие отогнало всё, пронося с собой просветление: если бы Аска пришла сюда, чтобы от троицы избавиться, они всё давно уже бы лежали в собственной крови, холодные и бездыханные. Зомби-баба такой же хищник, как и Дзанкоку. И на них обоих — тугой, металлический ошейник с короткой цепью, не позволяющий делать то, что им заблагорассудиться.
Она пришла просто поиграть и повеселиться.
Но почему именно сюда? Почему именно к ним? У неё должны быть какие-то другие цели.
Хохот Дзанкоку стих, когда наконец женщина в алом заговорила. Заговорила именно с ним, игнорируя задыхающегося от хватки Каина и парализованного в постели Нобу.
— В этот раз ты снова без Крысёныша, Дзанкоку.
— Разуй глаза, Зомби-онна, — с заметной насмешкой ответил проклятый, поднимаясь с колена, совершенно не думая о том, насколько глупо он выглядит голый, в халате, с кровоточащим бедром, откуда торчит деревянная палочка для такояки, — у меня тут сразу две крысы.
