Тонкий слой мыльной пленки дрожал на весеннем ветру, переливаясь всеми цветами радуги под мягким свечением луны и городских фонарей. Утаката лениво наблюдал за тем, как прозрачная сфера медленно плывет над террасой, прежде чем бесшумно лопнуть, оставив после себя лишь крошечную каплю влаги на перилах.

Сегодня — ещё один день, украденный у судьбы, которая когда-то пророчила ему роль живого оружия, ржавеющего в крови врагов скрытого Тумана.

Воздух здесь, на северной окраине архипелага страны Воды, был иным. Тонкий пар поднимался от чашки с чаем, смешиваясь с запахом соли, благовоний и дешёвых духов. Здесь никто не спрашивал, откуда он пришёл. Никого не интересовало, кем он был раньше. Его знали как молчаливого телохранителя с холодным взглядом и странной привычкой смотреть не на людей, а сквозь них, чье присутствие гарантировало порядок в заведении, где сакэ и рисовое вино лились рекой, а мораль была такой же зыбкой, как морская пена.

И это его устраивало.

Именно это заставило его задержаться здесь, в месте, которое официально называлось чайной, а неофициально — знали все в городе — являлось борделем.

Утаката поправил полы своего просторного светло-голубого кимоно, после чего лениво облокотился на перила террасы, наблюдая с высоты верхнего этажа за оживлённым потоком посетителей.

Теперь на его плечи не давила тяжесть протектора Киригакурэ, а пальцы не сжимались до белизны на рукояти куная. Он научился искусству быть никем.

Прошли годы с тех пор, как он перестал выполнять роль орудия в руках родного селения. Сэнсей… нет, Харусамэ, помнится ему, называл его «ладьёй скрытого Тумана». Неужели это зависть и страх умереть «пешкой» в руках власть имущих подтолкнули старика на столь подлое предательство? Но стоило мыслям мужчины пойти в сторону прошлого, его сознание тут же возвело непреодолимые стены… психика, измученная предательством и болью, нашла свой способ выжить. Воспоминания о Киригакурэ, о Харусаме, о крови и печатях, — всё это успешно отстранялось, словно принадлежало не ему, а кому-то другому. Тому юноше, который верил, служил, терпел. Тому, кто ещё мог страдать.

Годы бегства, смены имён, лиц и дорог вытянулись в непрерывную линию между «тогда» и «сейчас», не позволяя прошлому дотянуться до него, словно каждый новый шаг стирал очертания прежнего «Я», освобождая место для другого — более тихого, более спокойного, белее безопасного.

Это и была его новая жизнь — построенная на тщательно выверенной пустоте. Нынешний Утаката позволял себе лишь поверхностные чувства. Спокойствие. Редкую, осторожную привязанность. Иллюзию свободы.

Внутри чайного дома раздался приглушенный смех и звон сямисэна. Утаката почувствовал, как чья-то теплая ладонь легла ему на плечо. Это была Юко — одна из тех женщин, чья работа заключалась в том, чтобы заставлять мужчин забывать о своих бедах.

— Опять витаешь в облаках, Утаката-кун? — промурлыкала она, прислонившись щекой к его спине. — Гости сегодня шумные, матушка просил тебя присмотреть за вторым этажом.

— Я слышу, — коротко ответил он, позволив себе едва заметную улыбку.

Она появилась в его жизни так же ненавязчиво, как утренний туман. Гейша из лже-чайной — с мягким голосом и глазами, в которых не было вопросов. Их роман не требовал признаний и обещаний. Утаката знал, что Юко видит в нём лишь мужчину, способного защитить, выслушать, иногда — просто помолчать рядом. А он… он позволял себе притвориться, что этого достаточно. Их роман был похож на его пузыри: красивый, легкий и абсолютно пустой внутри. Но именно эта пустота ему и была нужна.

***

Рассвет застал Утакату на выходе из «чайного домика». Солнце здесь не взрывалось светом, а осторожно просачивалось сквозь облака, окрашивая воду в бледное серебро. Лёгкий, утренний туман ластился к подолу его кимоно, словно верный пёс, провожая телохранителя до окраины города. Юко осталась там, в плену ароматов сандала и тепла одеял, в то время как Утаката нуждался в тишине, которую не могли дать даже самые нежные стены публичного дома.

Город за спиной медленно просыпался, но для Утакаты этот шум был чужим. Он шёл прочь, туда, где скалистый берег переходил в рощу цветущих слив. Воздух здесь был пронзительно чистым, лишённым примесей дешёвой выпивку и тяжёлой пудры.

Найдя укромную ложбину под раскидистым деревом, чьи ветви были усыпаны нежно-розовыми лепестками, Утаката опустился на молодую траву. Он прислонился спиной к узловатому стволу, вытянул длинные ноги и закрыл глаза, выдохнув из трубки десятки, если не сотни мелких мыльных пузырей, мигом разнёсшихся ветерком по всей округе, готовые доложить своему хозяину, если кто-то подберётся слишком близко к его покою.

В этом мерное дыхании весны и мягком шелесте падающих лепестков сливы он чувствовал себя простым странником, решившим вздремнуть в погожий денёк. Сон пришёл быстро — лёгкий, без сновидений, пахнущий свежестью и свободой. Это было то самое «счастье в пустоте», которое он так бережно выстраивал по кирпичику.
Но эта жизнь была всего иллюзией.

Пускай Оинины деревни и перестали пытаться устранить его, или схватить, они всегда оставались где-то рядом, присматривая издалека за сбежавшим оружием селения, за непокорной «ладьёй» их доски. Эта дистанция дарила ему только иллюзию безопасности, странное, почти наркотическое чувство свободы, пусть и не совсем настоящей…
Как вдруг, совершенно неожиданно, сквозь чуткий сон, натренированное ухо бывшего синоби Киригакурэ учуяло шаги, а вслед за ними и до боли знакомый голос:

— Сенсей!

Голос, прорезавший утреннюю негу так, как клинок меча прорезает тонкий кусок шёлка. Сознание, по своей привычке, попыталось выстроить стену. Не думать. Не вспоминать. Не открывать глаза. Но голос был реальность, а его владелец — приобрёл осязаемость, когда коснувшийся его плеча пузырь лопнул.

Слишком поздно, к сожалению.

Но ведь именно Утаката учил его, как правильно избегать «тревожных пузырей».

Утаката вздрогнул. Слово «сенсей» ударило его под дых, выбивая весь накопленный за ночь покой. В один миг стены, которые он возводил годами, дали трещину. Перед глазами на долю секунды вспыхнуло искажённое лицо Харусамэ, блеск цепей и холодная ярость Рокуби.

Он резко открыл глаза. Мир вокруг больше не был декорацией его мирной жизни. Розовые лепестки теперь казались каплями крови, осевшими на траве, а мягкий свет солнца — ослепляющим прожектором допросной комнаты.

— Ты… — голос Утакаты прозвучал хрипло, в нём не было радости встречи, лишь глухое раздражение человека, чей прекрасный сон был грубо прерван реальностью. — Хорошо справился с барьером тревожных пузырей, Монэ. Но ты переходишь позволенную черту…

Киригакурэ никогда бы не бросила на плечи молодого и недостаточно опытного тюнина задачу возвращения убежавшего сосуда, Утаката понял сразу, что юнца просто отправили убедиться в местоположении беглеца и доложить в резиденцию, ничего более.

«Интересно, его «чутьё» достаточно сильное, чтобы определить эффект пузыря в зависимости от наполняющей его чакры?»

Ленивое движение руки прислонило трубку к губам. Порция из крупных пузырей разом начала дрейфовать в сторону Монэ.

Подпись автора

静かに微笑みながら、胸に深い淀みを隠す六尾の青年。