Конан передает ему списки неявившихся на встречу с ней, и, если честно, он ужасно удивлен. Они кратно короче, чем он вообще ожидал. Конечно, туда не включены те, кто уже сбежал – они никого не удерживали, позволяя выжившим отступникам покидать Амегакуре. Потому что в этом статусе убить их было куда проще, чем ждать удара прямо в столице.
Собственно, это и было несколько топорным планом – позволить чисткам запугать тех, кому было чего бояться. Впрочем, во многом результат дало не это, а смерти. Неважно, какой ранг, сколько успешных миссий, кекке генкай, способности был у тех, кого признавали изменниками – всех находили мертвецами, и находили быстро. Перед Риннеганом все были равны. И, по большому счету, это и было очищением – Ханзо не в одиночку доводил их страну, он не в одиночку убивал. Он был не один – и это Нагато собирался изменить.
Он во тьме тоже тонул не один, но была определенная разница – простые люди, простые шиноби не должны были участвовать в этом.
У них для того совершенно не было сил.
Впрочем, многие считали иначе – они еще не поняли, как все изменилось. Но это не было так важно – шанс сделать выбор они получили. И этот выбор вел их к смерти. Смерти для лучшего будущего.
И все равно, джонинов, которые не явились к Конан, было меньше, чем он предполагал. Это значило одно из двух – либо они будут притворяться верными, чтобы попытаться сломать новую власть, либо Ханзо поддерживали гораздо меньше, чем думали об этом даже они.
Впрочем, еще в первые дни они убрали практически всех, кто был ему верен – всю охрану, всех приближенных, их семьи и соратников. После часть сбежала. Кого-то он уже убил, кого-то нет, однако посторонних и неожиданных людей в этом не было.
Кланы во главе Аме, конечно, пострадали достаточно ощутимо – клан Ханзо понятно, если кто-то и остался в живых, то лишь по досадному стечению обстоятельств. И то, к концу месяца Нагато планировал истребить последнюю каплю его крови, ходящую по земле. Что же до прочих… Их положение при Ханзо не было таким плачевным, в том все было и дело. Они были частью этой прогнившей системы, созданной для сохранения власти.
Они были частью того, что Нагато ненавидел до глубины души. Сама система мира шиноби, сама суть людей – они не могли прийти к миру, цепляясь за власть изо всех сил, они не могли понять других, волнуясь лишь о себе.
И только вопя от боли перед смертью они могли ощутить то, что чувствовал Яхико, пытаясь их защитить и спасти.
Яхико – не смог. Но боль – она равняла всех.
Он вытащил первое досье из картотеки. Мацуо Амайя, джонин. Почти ровесница им… Да, кекке генкай, но не сходилось – она не была связана ни с одной из группировок, что уже сформировались. Ее наставница была мертва – Ханзо казнил ее пару лет назад, и это было тем более странно. С чего бы ей поддерживать изменников, интересно?
Впрочем, это было неважно – если она решила, что выгоднее будет с теми, кто принес Аме столько горя…
Стоило начать.
Впрочем, она могла покинуть деревню к этому моменту – у них все равно не хватало доверенных людей для охраны всего. В любом случае, начать стоило с ее дома. Потом – пройтись в другим домам. Из этого списка он знал всего одного лично, но вряд ли смог бы припомнить сигнатуру его чакры вот так сходу.
Так что работа ничем не отличалась – проверить, что покинули деревню, а потом… А потом охота.
Амайя жила в нижнем городе, что было достаточно специфическим выбором для джонина, но если учитывать, что ее наставницу признали изменницей, выбор был не слишком удивительным. Ханзо не подпускал ближе хоть кого-то с сомнительной репутацией, так что даже джонину вряд ли было много свободы в этом. Послужной список и миссии у нее были безупречными – быть может, это и повлияло…
Нагато поймал себя на том, что вновь и вновь пытается найти чужую мотивацию, понять – и отпустил это. Он доводил себя также и с Ханзо, пытаясь выяснить, какого черта тот решил поступить так, а не иначе. Почему он решил выбрать не будущее, что обещал Яхико. Они ведь даже не были против того, что он оставался главой Амегакуре. Они признавали его лидером. Они уважали его.
Однако правда была в одном – люди не способны были понять друг друга. Даже сам Нагато – он не мог.
И потому гадать почему Амайя решила предать – не имело смысла. Совершенно.
С момента сбора прошло чуть больше часа – более чем достаточно для любого шиноби, чтобы покинуть деревню. Это была фора, что дарил Пейн жертвам – пусть они бегут в страхе как можно дальше от  тех, кто не должен был пострадать от их грязи.
Он позволял им убегать в надежде на спасение, в надежде на то, что вместе они смогут расправиться с ним – эта была единственная милость, для предателей. Краткая надежда.
Ведь разбитая, она ранила лишь сильнее.
Он толкает дверь, не ожидая кого-то найти внутри – и потому замирает в проходе, отчетливо чувствуя внутри чакру. Видя, впрочем, не чакру, а кровь.
Крови было много – брызги на стене у двери, широкая полоса на полу, следы ладоней. Кто-то полз. Собственно, он быстро находит, кто – мужчина, молодой. Перерезанное горло – след от короткого клинка. Несколько ударов кунаем – видимо, чтобы добить.
В главной комнате же – источник чакры.
Женщина – судя по фото в досье, это и есть его цель?.. Форма шиноби, на коленях, на полу… Парализована печатью?..
Нет, ничего такого – он бы увидел. Просто без движения, как статуя. В ее руках – дети. Тела детей.
Ее руки в крови, и эта кровь не ее. Ему жжет его собственные ладони призраком крови Яхико.
Она сама убила их?..
Риннеган лихорадочно ловил детали: сбитый ток чакры, будто бы под техникой – эмоциональное потрясение, чужие пальцы, ласково оглаживающие окровавленные детские макушки, пятна крови везде, но без следов боя, если не считать мужчину… Это не было места боя между шиноби.
Замужем, уходила на перерыв от миссий – вот, что он прочитал там, в документах. Это были ее дети.

Подпись автора

Вражда неизбежно несет страх и боль обоим сторонам.

Он видел такой взгляд у себя. У Конан.
Он видит такой взгляд каждый день.
Он видел такие взгляды, когда приходил туда, где до него были люди Ханзо. Он сам дарил такие взгляды – когда убивал целыми семьями. Он знал смесь облегчения и страха, что гасла в чужих глазах перед самым концом – когда терять людям было уже нечего.
Он все знал и видел, и все равно каждый раз это било как впервые. Наверное, он не привык – наверное, он не привыкнет никогда.
А может быть, его сердце настолько ожесточится, что он не будет чувствовать ничего – как не колеблется его рука больше, когда прерывает чью-то жизнь, чужое страдание также будет проходить мимо него, не задевая.
Быть может, это случится – и тогда все, о чем он думал окажется чудовищной ошибкой.
Пока же – его сердце, не это, не в груди Тендо, живого и мертвого бога, а его настоящее, сжимается, когда он видит пустоту и боль в чужих глазах.
Он ничего не говорит и не шевелится – потому что в Башне пробуждаются другие тела, все остальные. Он еще не привык рассеивать внимание на всех них одновременно, но когда-то же нужно было начинать.
Он разбивает их парами – Нингендо и Шурадо, Гакидо и Джигокудо, и лишь Чикушодо остается на месте, садясь на выступе и внимательно вглядываясь в Амегакуре. Сегодня воскресенье – облака легкие на ясном небе. Их земля будто бы еще не верит в то, что происходит. Будто бы еще не скорбит.
Тендо же делает шаг ближе к мертвецу – он опускается ниже и ладонью закрывает его глаза, что бессмысленно смотрят в пустоту. Дети, если не обращать внимание на кровь, выглядят спящими. Риннеган не позволяет ему обманываться, но у матери нет таких глаз. Он медленно и бесшумно подходит к ней, опускается на пол на колени и осторожно прикасается к ее лицу. Заставляет снова посмотреть на себя.
Ему нет нужды убивать ее – даже если она ненавидит его, даже если она предательница Аме. Она права, она уже мертва. Также, как и он.
- Я знаю. Я тоже. Но те, кто сделал это – живы, - говорит он негромко и прикасается другой рукой к макушке одного из детей. – Те, кто отнял их жизни – живы, - он бросает взгляд на ее мертвого мужа и второго ребенка. – Я не могу их вернуть тебе. Боль не пройдет до конца никогда. Не сопротивляйся ей, - он говорит то, что чувствует сам, то, что знает сам. Такая боль – она не проходит, время не лечит ее.
Лечит лишь чужая кровь на руках. Лечит лишь справедливость.
- В наших силах лишь сделать мир иным. Чтобы такого никогда не случилось. Лишь сберечь их память. Лишь уничтожить всех, кто пролил их кровь, - он осторожно притягивает ее за затылок к своему плечу, обнимая, как обнимал Конан.
- Я обещаю тебе, никто не уйдет от меня, - он знает, что толку от его утешений немного, как знает, что никакая месть никого не сможет вернуть. Он позволяет себе оставить ладонь на чужом затылке чуть дольше – он все еще живой, хоть и мертвец внутри, и он помнит, что ему помогло. Не само касание, не само ощущение живого рядом – просто то, что он был не один. Она же – одна, совсем. У него была Конан, Конан заставляла его двигаться, дышать – просто одним обещанием, данным Яхико.
Амайя – одна. Тогда его судьба – быть тем, кто заставит ее двигаться. Он отстраняется, встает. Ей не стоит запоминать их такими – окровавленными, мертвыми.
Тендо выходит в коридор, оглядывается – находит ванную, находит сменные простыни и полотенца. Он открывает воду, смачивает полотенце, пока две пары его тел прочесывают Аме. Нингендо и Шурадо выдвигаются из-за городских стен по свежему следу – он едва ли концентрируется на них, там механические движения. Он не знает, кто конкретно ее враг – но враг его шиноби враг и ему.
Он возвращается в комнату, даже не пытается забрать из материнской хватки тела – знает, она не отдаст. Оттирает кровь с детских лиц и макушек, кутает в белые простыни сначала одного, потом другого. Эти действия привычны и чудовищны – он хоронил и детей тоже, но никогда – в руках матери.
Нагато касается ее лица снова, зная, что она не оторвет взгляд от их лиц. Но ему нужно, чтобы она посмотрела на него, услышала его.
- Кто это сделал? Ты должна знать, кто мог, - это не вопрос «кто твой враг» - скорее, вопрос «у кого хватило ненависти к тебе». Вряд ли это большой список. Скорее всего – не так уж и далек от того, что на примете у него самого.
Вряд ли это кто-то извне. Вряд ли это кто-то, кто не знал ее.
Чикушодо возвращается обратно, открывает досье Амайи. Там нет ничего, за что может цепляться взгляд, однако все нити рано или поздно приведут к кому-то. Кому-то, кого она тоже лишила всего, но по приказу.
Круг ненависти… бесконечен.
Круг ненависти порождает боль раз за разом.

Подпись автора

Вражда неизбежно несет страх и боль обоим сторонам.

Исида, Исида…
Пейн внешне не реагирует никак – точнее, не реагирует Тендо. Практически – он кладет ладонь склоненную голову и возвращает куноичи обратно к своему плечу. Так он обнимал Конан поначалу, пока она могла только оплакивать Яхико, когда сам Яхико – живой мертвец – был перед ними. Когда сам Нагато мог только затыкать себе рот, чтобы не кричать от боли, что пронзала его не хуже металлических штырей, но изнутри.
Физическая боль не стоила ничего, в сравнении.
Однако… Он знал. Он знал, что могло помочь – вряд ли становилось легче, от непролитых слез и детских тел легче уже не будет.
И все же, он удерживает куноичи на месте – иным легче плакать, когда никто не видит их слез. Мертвые, в конце концов, плакать не могли.
Чикушодо же просматривает списки – да, он не ошибся, среди дезертиров этого имени нет. Амайю он, помедлив, тоже вычеркивает. В километре от Амегакуре Шурадо вбивает куройбо в чужую глотку. Нингендо, впрочем, промахивается – ему в грудь входит огромный сюрикен. Тело вырывает его из себя и тотчас бросает в нападающего.
Гакидо и Джигокудо прочесывают город, двигаясь по узким проулкам и стальным крышам. Его сенсорика тяжело прокатывается по зданиям, словно забирается под кожу каждого. Мертвецов этот день не принес – кроме тех мертвецов, около которых он сейчас.
И тех мертвецов, что умрут под его рукам совсем скоро.
Чикушодо берет с нужной полки досье. Он не ошибся и тут – к сожалению. Путь Зверя медленно садится в кресло, разглядывая фотографию. В личном деле рукой Конан пометка «чист» - это и не удивительно. Исида Сиори, Исида Изаму – мертвы по обвинению в предательстве Ханзо. Их единственный сын Исида Сатоши… им не потребовалось долго проверять мальчика. Он и впрямь почти ребенок, младше даже Конан. Чикушодо утыкается в сложенные руки.
Насколько проще было бы все, окажись мальчишка – предателем, сбеги он. Но он не бежал никуда, у него даже выполненная миссия уже была под новой властью.
А еще – месть.
Нагато ли упрекать его в этом? Нагато ли, который убивал не просто каждого, кто содействовал – а всех до единого. Убивал сам, потому что это было – личное.
Шиноби… что повиновались приказам Ханзо. Эта девочка ведь тоже – выполняла его приказы, но вот, не выполнила до конца.
Пожалела.
Круг ненависти смыкался неотвратимо и бессмысленно, душил всех, кто смел его коснуться и топил будто липкая смола, затягивал как бездна.
На одной стороне – мальчик, что лишился семьи и отомстил той, кто держал оружие. На другой – девушка, что лишилась семьи за то, что лишила семьи, но не смогла убить ребенка. Этот маленький ад, из которого состоял этот мир, замкнулся прямо на глазах Нагато – и он был не в силах что-то изменить.
Был не в силах – но должен был.
Они оба были шиноби Аме, они оба были его ответственностью. Он прекрасно понимал обоих. Он знал, что не был к этому готов.
Убийцам детей не место среди его шиноби – но он сам был убийцей детей.
Тем, кто выполнял чудовищные приказы Ханзо слепо и без сомнения не было места среди его шиноби – но он ждал выполнения своих чудовищных приказов без возражений и колебаний.
Он не был к этому готов – у Яхико всегда был ответ на любую подобную дилемму, Яхико легко решал, кто был прав, а кто виноват, но Яхико больше не было.
А он… Он прекрасно представлял себя на месте каждого из этих двоих, и не представлял – на своем собственном.
И ведь он должен был это решить.
Чикушодо не меняет позы, когда Нингендо поглощает очередную душу – это почти облегчение, там все до смешного легко. Джонин, при Ханзо был высокопоставленным и рвался выше, потерял все при новой власти, опасался вскрывшихся связей с теми, кто убежал раньше…
Все было просто и до смешного банально. В чужой памяти – лицо Амайи, разговоры за ее спиной, что эта сучка будет также верно служить любому, кто назовет себя главой Дождя.
Тендо смотрит на нее, осторожно отстраняет от себя и коротко касается губами ее лба, словно бы провожая в последний путь.
- Останься с ними пока. Я займусь похоронами сам, - он не должен этого делать, для этого, в конце концов, есть много других людей, но он хочет это сделать. Это, в конце концов, то, что он знает, как делать.
Он встает, подхватывает тело мужа Амайи на руки – детей позже, когда все будет готово. А вот этого мертвого нужно привести в порядок.
Он уносит его, знает куда – на кладбище в Амегакуре он еще никого не хоронил, но уже был тут. Монумент погибшим из клана Ханзо – у него самого нет даже могилы, но отказать остальным в погребении он не может.
У Ханзо нет обозначенной могилы – но она, все же, есть – Нагато не смог выкинуть его тело диким зверям, потому что потравятся же.
Да и… издеваться над мертвым не было толку – он не мучал и живого. Время все сделало за него само.
Эта месть имела горько-сладкий вкус,  и совершенно не помогла. Как не помогла, вероятно, и мальчику.
Чикушодо отмирает там, в кабинете, просит Конан распорядиться насчет Сатоши – с ним нужно как минимум, поговорить сначала.
Теплится надежда, что мальчишка сбежал.
Он заканчивает с телом мужа Амайи – Чикушодо находит в ее личном деле имена этого гражданского и детей – переодевает в погребальное кимоно, более-менее разбирается с ранами. В Аме они хоронят мертвых по-разному, но чаще всего процесс стандартный – тело шиноби кладезь информации, и многих просто сжигают, а потом хоронят пепел под плитой. Первых Акацуки Нагато хоронил всегда в земле – достаточно глубоко, чтобы не размыл вечный дождь.
Он понимает, почему так делают – потому он сам копает могилы на кладбище. Одну для мужчины – две маленькие для детей. Он знает, что Амайя и сама легла бы в землю.
Он умолял небеса об этом совсем недавно – лечь туда же, к друзьям, к товарищам. Он не имел на это права.
Тендо возвращается в чужой дом, все остальные тела – в Башню. Нингендо требует восстановления, в Аме же – чисто, а охота за предателями останется на другой день, самых нерасторопных он убрал.
Что делать – он еще не решил.
Он возвращается, не думая застать Амайю там же, где она и была – но застает. Она выглядит все такой же не живой, но взгляд чуть более осмысленный. Не сильно, но это уже лучше. Он опускается на колени и все же берет из ее рук тела детей.
- Пойдем со мной, - говорит он тихо. Оставлять маленькие тела здесь… Кажется кощунственным. Хоронить пока все не закончилось – тоже.
Вместо этого он приводит Амайю в зал, где лежит тело ее мужа – это прощальный зал. Он кладет детей около отца и зажигает свечи на небольшом алтаре, ставит в подставку благовония.
Конан сообщает ему о том, что Исида Сатоши получил информацию. Ее взгляда Чикушодо избегает всеми силами.
Тендо же смотрит на Амайю – такую же белую, как погребальные одежды ее семьи. Детей тоже стоит переодеть, но вот это точно подождет.
- Он тоже имел право на месть, как имеешь и ты, - поговаривает он, глядя ей в глаза. – Вы оба лишили друг друга семьи. Ты делала это по приказу. Он – без него. Это и есть круг ненависти и мести, что сжигает этот мир.
Он молчит, переводит взгляд на пламя свечи.
- Тот, кто действительно виноват в этом всем – Ханзо, и он мертв. Но это не смывает крови – ни с твоих, ни с его рук. Вы будете судить друг друга, а я – скажу последнее слово, - он снова возвращает взгляд к Амайе. –  Ты готова?

Подпись автора

Вражда неизбежно несет страх и боль обоим сторонам.