Самое отвратительное, что это замечает даже не он. Далеко не он.
Просто в какой-то момент Учиха бросает ему несколько личных дел на стол со своим отстраненно-штатным «присмотрись». Просто в какой-то момент он, привычно слушаясь, действительно присматривается – он никогда не игнорирует чужие слова, даже если в корне не согласен. Потому что… зачем смотреть?
Он знает этого человека с первого состава Акацуки. 
Оказывается, он не знает ровным счетом ничего.
Оказывается, он смотрел не в ту сторону.
Оказывается, он был слеп.
Оказывается, если знать, куда смотреть, все до боли очевидно. В его руках старые архивы Ханзо, в его руках достаточно людей, которым можно поручить найти малейшие зацепки. В конце концов, он сам может вытрясти правду из кого угодно - стоит лишь задать правильные вопросы.
Как же он ненавидит себя за то, что умеет это сейчас - и не умел этого тогда.

Он заканчивает наносить мазь и крепко бинтует чужую грудь, вкалывает обезболивающее в плечо.
У них всего один ирьенин сейчас, и то - он занят. Старый, почти отставной шиноби с отвратным характером - он помогает Акацуки исключительно потому что "да вы помрете через месяц, детишки". Он не так уж и не прав - без него было бы куда хуже. С ним... С ним у Инари есть какая-то надежда.
Шого и Инари - единственные выжившие в их маленькой диверсионной группе. Они с Яхико успели в последний момент.
- Вот и все. К утру будешь как новенький, - он пытается одобряюще улыбнуться, но выходит неубедительная гримаса. У него жутко ноют ребра, но это совсем не стоит внимания - на нем, Нагато, все заживает как на собаке. В отличие от остальных.
Остальных ему ещё хоронить.
Шого вызывается ему помочь, но таскать раненного под дождь последнее дело.

- Я..Яхико?.. - сквозь зубы выдыхает Нагато, ощущая как кровь течет изо рта. Он моргает несколько раз, и картинка, наконец, восстанавливается. Нет, это не Яхико - волосы у Фуумы Шого чуть светлее, будто солнце, прикрытое облаками, на закате.
Был бы это Яхико, Нагато, конечно, позволил себе отрубиться. Вместо этого он встаёт, шатается, приваливаясь к чужому плечу, и складывает печати.

Поначалу кажется, будто это обоюдно взыгравшая паранойя – зацепки не ведут никуда, по крайней мере, поначалу. Потом – ведут к другим, потому что они копают глубже.
Однако рано или поздно это превращается из непроверенного предположения, в которое совершенно не хочется верить, в гипотезу. А после – обрастает подтверждениями, пусть и косвенными.
Нагато не нужно много – если раньше он был тем, кто верит товарищам до последнего, то теперь он не верит никому в достаточной степени. Ни себе, ни другим.
Ему хватает двух свидетельств – и одно из них он вырывает из чужой души сам, наконец, поймав одного из приближенных Ханзо, которому хватило ума скрыться еще два года назад.
Нингендо откидывает тело как безликий манекен, а Нагато в своей пустой и безымянной комнате закрывает лицо руками.
Его трясет.

Шого рыдает и благодарит небеса за то, что они с Конан выжили - его голос надрывный, его лицо искажено страданием.
Нагато видит в нем отражение собственной вины, вины выжившего. У них их таких всего четверо - выживших разведчиков, отправленных с заданиями... И вернувшихся. Есть и пятый - пятый уже мертв, Нагато выпотрошил его заживо собственными руками.
Пятый - кинулся к Ханзо умолять о пощаде. О милости.
Единственную милость, что он получил - смерть.
Нагато смотрит на Шого собственными глазами, но в теле Яхико, и не знает, кого тот видит.
Ему все равно.
- Хорошо, что ты жив, - проговаривает он бесцветно. Да, хорошо - потому что он принес то, что Нагато было нужно.
Наверное, в этом вся причина.

Ему докладывают, что предатель покинул Аме, но это он итак знает. Ему нет нужды допрашивать больше, как нет нужды даже узнавать направление.
Он – все шестеро, что составляют «его» - выходят под дождь. Промокают мгновенно – косой дождь хлещет им в лица, в ветер треплет плащи. Он дорого бы дал, чтобы снова ощутить это собственной кожей, но сожаление почти растворилось в другом, в более ядовитом, более тяжелом.
Они спрыгивают все как один – Чикушодо складывает печати, и их подхватывает огромная хищная птица. Это не требует ни слов, ни координации – и на самом деле, даже все они шестеро не требуются.
Он складывает печать и его чакра тяжелым саваном накрывает Аме, окрестности, тянется дальше и дальше – это даже не охота. Он знает эту чакру практически на вкус, и найти ее не составляет труда.
Птица раскрывает клюв, издает рев и несется сквозь плети дождя.
Он думает о своих новых Акацуки. Они не станут рыдать и молиться, если они с Конан выживут, равно как и не станут молить об их смерти.
Взаимная выгода сшивает их в единое целое – отступникам нет дела до мечт о мире, равно как и нет дела о том, правильны ли цели и средства. Они отдают силу, получая взамен место в мире.
Тьма скрепляет их всех вернее клятв и общих идеалов.
Та же тьма, что сейчас рвется с поводка в его руках. Нет, не тьма. Сила. В ощущениях предатель пахнет гнилью, но правда в том, что его чакра хлесткая и быстрая как ветер. Нагато столько раз ощущал ее рядом.
Он чует его лучше, чем водный хищник каплю крови, растворенную в бурной реке. Он чует след лучше любой гончей.
Тень огромной птицы накрывает тень человека, бегущего наперегонки с ветром. И собственной судьбой.
Чудовищный призыв снижается кругами, но они прыгают вниз, стоит им лишь заметить чужую фигуру отчетливее.
Тендо прикрывает глаза на мгновение, подхватывая их всех шестерых – и на землю они спускаются вместе с силой, что прибивает к земле все живое. Все шестеро, они оказываются вокруг распластанного на земле предателя.
Чакры им не жаль, равно как и времени.
Нагато всматривается в чужие глаза, желая видеть там если не страх, то понимание. Впрочем, для этого будет еще время.
Столько времени, сколько потребуется.

Подпись автора

В конце концов, мы все одной породы…
Природа человека заключается в постоянном сражении.

«Яхико» - звучит имя сквозь дождь, звучит имя, измаранное грязью.
Это имя звучит как приговор – имя, которое не должно более звучать среди живых, пока мир вокруг похож на ад.
Шурадо, самый сильный и крепкий из них, вздергивает Шого из грязной земли, заламывая его руки назад и крепко прижимает к себе. В его руках нет живой плоти, как и в нем самом практически – металл, горячий от чакры. Он выламывает чужое тело так, чтобы поставить его на колени – и Тендо бьет по лицу, пощечиной. У него тяжелая рука – однако он добавляет чакры исключительно для того, чтобы удар вышел сильнее.
- Неправильно. Мы – Пейн, - резко бросает он в ответ на слова и всматривается в чужое лицо. Ему практически жаль, что он не способен прочитать все, что в чужой голове, не убивая на месте. Смерть от Пути Человека слишком милосердна.
Слишком быстрая, слишком аккуратная, слишком мало в ней страха и боли.
Шурадо выкручивает чужие руки сильнее, из его тела ползут жгуты, которые перехватывают их, заламывая до невозможности даже пытаться сложить печати, а после – он подхватывает его на плечо. Один из металлических шнуров оборачивается вокруг чужой шеи, и они срываются с места все шестеро.
Здесь – не самое подходящее место. То, чего он действительно хочет – чтобы этот человек ощутил не только свою боль, о нет. Это слишком милосердно.
- Мы не отпустим тебя, пока ты не испытаешь все, что сделал с другими, - «и со мной». Этого Нагато не говорит. Ему нет нужды говорить.

После сражения Шого приходится тащить Нагато практически на себе до встречи с отрядом – он и Яхико-то назвал его исключительно из-за того, что травма головы – это не шутки. Он мог использовать техники, складывать печати и все прочее, однако с простой функцией «стоять ровно» и «говорить без тошноты» практически не справлялся.
Ирьенин тогда ругался на него последними словами, а Яхико – горячо благодарил Фууму за то, что так удачно оказался рядом. Впрочем, самому Нагато было не до того – и к Шого он приходит уже в укрытии, чуть виновато улыбаясь.
- Ты мне тоже как брат, - он присаживается около печки рядом, чуть ежась от того, что его все еще бросает в дрожь. – Вы все здесь мне братья и сестры, - он бросает взгляд на Яхико и Конан, что крутятся около огня, готовя на всех рыбную похлебку. Конан тоже перебинтована, и это вызывает желание защищать ее, однако она посмеивается, шинкуя прямо в кастрюлю морковь, и гоняет Яхико за приправами. Он любит их так сильно, что готов умереть за них, даже не думая. Он любит их так сильно, что готов жить за них и терпеть любую боль ради их счастья.
С Акацуки так и не совсем так. Нагато держит с ними дистанцию – он готов делиться последним, он готов защищать их до последнего вздоха, он ценит каждого из них, но не приближается на самом деле. Он любит их потому что Яхико любит их, потому что он должен. Он – тот, кто хоронит их, тот, кто закрывает им глаза. Он сам это выбрал потому что не хотел Яхико и Конан такой судьбы. Он хочет им всем – лучшего.
И потому ужасно удивлен попыткам недовольного и ворчливого Фуумы быть ближе. Шого – такой же как Яхико, смелый и безрассудный. Нагато ерошит чужие волосы в мягком жесте.
- Но не рискуй так больше, - строго наказывает он. Они, скорее всего, ровесники, однако он должен вести себя как старший. – И спасибо, - он вручает Шого коробочку сухих яблок, которой его отблагодарили в одном из селений, и отходит обратно к Яхико и Конан. Яхико тотчас пытается усадить и накормить его, Нагато, памятуя о распоряжениях их медика, просит сладкого крепкого чая, и подмигивает Конан, которая, заметив что ее товарищ отлынивает от готовки, сразу же придумывает ему сотню дел.

Возвращаться в Амегакуре он не планирует – слишком далеко, а у него слишком мало терпения. Они сворачивают к основной дороге и какое-то время бегут наперегонки с ливнем до небольшой заставы – кроме маленького укрепления там еще парочка домов. Сейчас застава пуста – у них нет людей для них всех, есть смысл только в стратегических.
Кажется, раньше они часто ночевали в таких небольших брошенных островках чьей-то жизни. Быть может, до войны, через нее ходили торговцы, быть может, до войны тут было какое-то хозяйство. Сейчас – пустота, лишь дождь обнимает эти ветхие крыши и дырявые стены. Впрочем, один из домов был относительно цел – Нингендо и Чикушодо придержали остальным покосившуюся дверь, а после – приладили ее обратно.
Они осмотрелись – в шесть пар глаз им хватило одного взгляда, чтобы сориентироваться. Они не чувствовали холода, они не чувствовали ничего – ничего, кроме нетерпения.
Гакидо и Джигокудо выдвинули на центр комнаты стол, относительно крепкий – а Шурадо сбросил на него пленника. Стол выстоял – Шурадо раскрутил чужие руки только для того, чтобы другие пути разложили Шого на столе как живое подношение.
Тендо подошел ближе, скользнул взглядом по чужому лицу – удерживающие руки сжали добычу крепче.
Желание узнать, почему и зачем, почти билось в губы, но они не дрогнули. Он подошел совсем близко – Шурадо и Чикушодо раскинули чужие руки, удерживая. Он не боялся чужих техник – при всем желании, Шого не мог сделать с ним ничего. Однако…
Гакидо положил ладони на чужую голову, фиксируя так, чтобы Фуума не мог отвернуться. И начал медленно вытягивать чакру.
Джигокудо сложил печать, вызывая Короля Ада, что угрожающей тенью вырос позади Тендо. Сам же тот почти ласково провел ладонью по чужой груди.
- Начнем, - он резко, без перехода призвал куройбо в ладонь и проткнул чужой живот. Туда же, куда ударил кунай Яхико. Другие тела схватили предателя крепче, удерживая на столе в той же позе, что хотел Нагато.
Нингендо подошел ближе, с другой стороны и провел рукой прямо поверх раны, к груди, подцепляя, но не вытягивая душу. А потом – резко дернул за нее, словно желая все закончить – и убрал руку.
Нагато пропустил через куройбо собственную чакру, медленно, плавно, неотвратимо. Она вливалась в чужие чакроканалы, давящая, парализующая и тогда все тела, кроме Гакидо, отступили.
Нагато, чувствуя шесть одинаковых улыбок, пропустил в чужую плоть еще больше чакры – она была сейчас ледяной, куда холоднее дождя за окном. Когда она коснулась чужого сердца, он перехватил Шого за подбородок, вынуждая смотреть на себя.
- Знаешь, как он умер? – он надавил на куройбо второй рукой, вгоняя его глубже в чужие внутренности. – Ханзо приказал ему умереть, чтобы мы выжили. Но то была ложь, - он мягко усмехнулся. – Не бойся. Тебе не придется выбирать между жизнью и смертью, - он накрывает ладонью чужую ладонь. И вливает чакру, выламывая и дробя кости.

Подпись автора

В конце концов, мы все одной породы…
Природа человека заключается в постоянном сражении.

Подпись автора

В конце концов, мы все одной породы…
Природа человека заключается в постоянном сражении.

Крики сливаются в какофонию бесконечной боли, она должна греть также, как кровь на руках - однако не греет.
Поначалу все было иначе - первые смерти во имя мести были сладким нектаром, крики - успокаивающим бальзамом на измученные раны, кровь - тягучим теплым медом. Это прошло со временем - те сбитые в кровавую пену дни кончились раньше, чем он был к этому готов, будто он растратил запал, так и не добравшись до основной цели.
Это несло в себе практически разочарование - когда чужие смерти стали до автоматизма привычны, даже крики не возвращали той первой эйфории настоящей мести за все, что пережили они. За смерть Яхико.
Может быть, он просто не был склонен - потому сейчас чужие мольбы и нечеловеческие вопли приносят лишь ощущение правильности, но никак не наслаждение.
Червь и грязь так себя и должны вести в руках божества.
Молить о пощаде, о милости, умолять остановиться.
Каяться.
Чикушодо достает из чужой ноги куройбо, позволяя призывным тварям практически пожирать заживо теперь уже нескованное тело.
Тендо убирает с чужого лба волосы, заставляет посмотреть уже себе в лицо, в Риннеган.
Риннеган - единственное живое в нем, но неживое на самом деле.
Он кладет ладонь на чужую грудину - прямо туда, где расходится крепкая кость под впадиной шеи, ведёт вправо - не туда, где сердце, в сердце - это убьет излишне милосердно. Мышцы под ладонью крепкие, он знает, что там, под ними - лёгкое. Риск достаточно велик - не попасть куда нужно, устроить слишком быструю смерть, потому он возвращается обратно, пальцами ощупывает солнечное сплетение, формирует в ладони чакропроводник - и бьёт ровно под ним, пробивая куройбо плоть и кость. Метал проходит ровно, но с сопротивлением, добавляет агонии. Нагато обламывает его лёгким движением и отступает. Чикушодо складывает печать - лёгкий хлопок отпускает призывы, а чудовищные руки Короля Ада снова заталкивают добычу в пасть.
Нагато оттирает руки о поданную Гакидо тряпку. Он знает, что сейчас будет - чужое тело восстановится, но куройбо внутри него - останется, плоть зарастёт, но инородное... Не отвергнет.
Как только Король Ада выталкивает чужое тело, Нагато тотчас проверяет функционирование нового проводника - его чакра парализует, расходясь ледяным ядом внутри тела Шого. Это видно через Риннеган - как она подавляющей волной проходится по телу. Нагато усиливает не количество, пока Фуума болванчиком не падает на пол, не в силах даже хвататься за грудь.
Нингендо подхватывает его и возвращает на залитый кровью и жидкостями стол.
В людях всегда было много грязи.
Нагато смотрит в чужое лицо и ослабляет давление чакры внутри. Ему хочется слушать.
Говорить о покаянии тоже не хочется - он лишь проводит ладонью по лицу Шого. Нингендо занимает его место у чужой головы.
Как бы ему ни хотелось, узнать все он может только из чужих уст сейчас - но ладонь Нингендо все равно вжимается в чужой затылок.
Он подхватывает лишь поверхностные мысли - все они о боли, а потом выхватывает собственное лицо. Настоящее.
Резким движением Нингендо дёргает чужую душу - это рефлекс, который Нагато и не подозревал у себя. Убить, узнать.
Лишь усилием воли он отпускает ее.
Длинные рыжие волосы тела падают на щеку Шого - по лицу того текут слезы, из угла рта - слюна.
Нингендо отступает, а сам Нагато усмехается.
- Ты не встретишь его после смерти, - он усмехается, кладет ладонь на куройбо в чужой груди и пропускает через него чакру. В этот раз она несёт в себе природу молнии и проходится через чужое тело крупным разрядом.
Ничего на самом деле серьезного, но ее много - и она бьёт прямо внутри плоти.
Нагато думает, что с удовольствием остановил бы чужое сердце - но это все ещё кажется слишком мягкой смертью.
К тому же... Надежда.
Ха, надежда на облегчение, на побег в иной мир.
Нагато трогает чужой подбородок.
- Он не ждёт тебя там.
Нагато хочет добавить, что мольбы здесь он-то как раз услышит, но не делает этого. Нингендо слишком смертелен для ответов на вопросы - и он понимает, что не хочет слышать ответов от самого Шого. Слишком много лжи слышал.
Его слезы и боль, впрочем, не лгут.
Чакра Нагато прокатывается внутри чужого тела, но в этот раз - Гакидо. Куройбо мертвенным холодом высасывает чакру, саму жизнь.
Чакра совершенно безвкусная - этот Путь позволяет Нагато получать ее как собственную.
Он снова пачкает пальцы в чужих слезах.
Предатель умирает до смешного быстро. С человеческим телом можно сделать очень многое, чтобы извлечь из него боль,но главная боль - не внутри плоти. Хотя эта тоже ведёт к безумию.
Он поднимает руку, заставляя кости чужого тела выворачиваться из суставов и практически лететь к нему в руки. Практически - он не вкладывает достаточно чакры, чтобы это произошло.
Он даже не требует умолять - милости ведь все равно не будет. Опускает руку, заканчивая.
Даёт пару вздохов в спокойствии - и поднимает ладонь вновь, будто снова требуя чужие кости из тела - но в этот раз уже с другим поворотом. Концентрация требуется дикая - потому отпускает он быстро.
Это уже не очень важно - последствия сделают все за него.

Подпись автора

В конце концов, мы все одной породы…
Природа человека заключается в постоянном сражении.

Просьбы и крики - это хорошо. Нагато усмехается ровно и бесстрастно, но это все равно хорошо, бога должны молить.
Богу должны молиться.
Они должны молиться Яхико, божеству, но звать его по этому имени...
- Яхико больше нет, - резко отвечает он, когда Шого, измученный после пытки бессмысленно спрашивает "зачем". Для Нагато - это единственный ответ, ответ на все.
Он бьёт по чужому лицу снова, в этот раз кулаком, чтобы от мягкого овала кольца лопнула чужая губа, заливая рот кровью. Выбитые зубы его не слишком волнуют, хотя это и приятно, когда с кровью из чужого рта вылетает обломок.
Для Нагато это в целом вопрос о смыслах, о том, почему он делает что-либо. "Яхико больше нет" - это приговор этому миру, слишком грязному и жестокому для того, чтобы удержать его живым.
Свет, что погас, и все провалилось во тьму.
Чужой голос хриплый от криков, чужие глаза - пустые от боли и ужаса. Словно мертвые.
Он много раз видел такой взгляд, и это греет - это взгляд потери, но что терять предателю? Лишь себя.
Лишь собственные амбиции, действия, собственную жизнь.
Собственный рассудок.
Нагато усмехается, скользнув ладонью по чужой щеке, почти ласково, почти сочувственно.
Он заберёт все - личность, мысли, гордость, саму жизнь.
Все, до последнего.
Как забрали у него - как он забрал у Ханзо. Ханзо потерял себя, становясь алкоголиком и параноиком в высшей степени - стремительно и неотвратимо, Нагато хватило нескольких недель чужого неотступного страха, постоянного напряжения, чтобы у него в ногах ползала оболочка этого человека, лишенного всего, что он ценил. Скованная страхом, а после - болью и страданием.
С Шого они двигались по ускоренной программе - у него не было ничего, кроме его жалкой жизни, ни родни, которая действительно была ему важна, ни любимых.
Был лишь...
Тендо задумчиво перехватывает чужую голову, заставляя посмотреть в Риннеган.
Он видит чужие зрачки, пульсирующие от боли - радужка посветлела от слез, белок пронизан сетью алого.
Боль обнажает людей до костей. И сейчас перед ним, с выломанными костями, был человек, которому он, когда-то, верил. Верил им всем - тем, кто стоял плечом плечу с ним, верил даже Ханзо - что тот мечтал о лучшем мире.
Но боль была лучшим учителем.
Боль учила даже наивных и неразумных детей, и учила быстро и беспощадно. Очищала, снимала слой за слоем.
И сейчас в его руках осталась лишь дрожащая истерзанная суть.
Капли крови Яхико, размазанные по чужим рукам - с годами их не останется вовсе. Потом она останется лишь на его собственных.
Ненависть двигала этот мир, но в Нагато ее больше не осталось. Не сейчас. Не сегодня.
Но желание сделать больно, ещё больнее, больно настолько, что не только чужое тело, но и чужой рассудок раскрошится в его руках, было предельно острым.
Смерть была милостью, побегом и свободой - он не мог позволить ее себе, и не желал давать другому. Смерть была окончательной расплатой - пусть за гранью, пусть потом, но в конечном итоге все приходили к покою. К Чистому Миру. Он знал это. Он знал, что Яхико не больно больше.
Когда-то - когда они построят счастливый мир - не больно будет и ему самому.
Однако сейчас чужая боль будто бы заглушает его собственную - чужие измученные глаза такие же мёртвые, как и его собственные.
Он думает о том, чтобы добить - и вместо этого склоняется и сцеловывает кровь с чужих губ.
Он усмехается, не открывает взгляда.
- Есть только я.
Он желает чужой боли, желает чужого безумия - и потому Мейфу но О не забирает Шого, не отправляет его в свою чудовищную пасть,не сейчас.
Чужая жизнь пока упрямо сплетена с кровью и плотью,  не утекает так быстро, и Нагато стирает кровь со своих губ тыльной стороной ладони.
Ему интересно, нужно ли будет поговорить, что это я - и есть Нагато, или уже достаточно было подсказок. Шого не рассказать об этом никому - дело не в том, что он не выйдет отсюда живым, а в том, что оба - и Нагато, и Яхико мертвы одинаково, даже если один из них и выжил.
Остался бог.
Единственное божество, которое заслужил этот мир - то, которое его сломает и выстроит заново.
То, которое очистит его от грязи.
Чужие губы тоже на вкус как грязь, как ложь, как предательство.
Будь Яхико жив, он был бы милосерден. Он бы просто убивал.
Он бы судил.
Пейн - иной судья.
Каждому воздается за грех кратно.
- Умоляй, - приказывает он прохладно, так и не отводя взгляда.

Подпись автора

В конце концов, мы все одной породы…
Природа человека заключается в постоянном сражении.

Вот теперь с чужих губ срывается правильное имя – Яхико свою долю мольбы уже получил, теперь черед и Нагато.
Даже предателю не дано осквернять это имя – даже предатель не должен предполагать, что Яхико способен на такое. Был ли он, на самом деле? Нагато не было важно, действительно не было.
Яхико ушел, остался лишь бог, которым он хотел стать, чтобы все исправить. А этому миру не нужно было божество, способное на милосердие, сострадание… и любовь.
Любовь…
Нагато любил – свою страну, своих друзей, своих соратников, своего сенсея. Он любил сильно и отчаянно, готов был пойти на все ради них – лишь для того, чтобы остаться наедине с болью, которая сводила с ума. Все начиналось с любви – ненависть, мучительная боль, страдание. Бесконечный круговорт ненависти и мук – все начиналось, так или иначе, с любви.
Любовь и смерть шли бок о бок в их мире, касаясь друг друга и порождая еще больше насилия, еще больше ненависти.
Еще больше… отчаяния.
Любовь вскрывала вены своими осколками куда вернее любого клинка. Нагато дорого отдал бы за то, чтобы его сердце тоже умерло в тот день – осталась лишь воля. Остался лишь Пейн, не способный на человеческие эмоции.
Но здесь и сейчас – не было Пейна, как не было и Яхико. Здесь был Нагато – словно бы, наконец, чужая воля и тоска, желание ненавидеть сломать и отчаянная больная любовь призвали его с того света. Правда была в том, что это было – его. Его ошибка, его желание поверить… Его надежда. Его слепота. Все было до грустного легко и просто – он поверил, что бывший соратник также, как и он раздавлен тем, что произошло, пусть и оплакивал он другого человека. Но этот плачь был лишь водой. Пустыми слезами, еще более бессмысленными, чем страдание их страны.
Яхико ненавидел дождь. Яхико ненавидел, что их страна могла лишь плакать.
Нагато… Заставлял ее плакать сутками с тех пор, как Яхико ушел. Небеса должны были плакать по нему вечно.
- Не сейчас, - отвечает он ровно, и его голос полон беспощадной холодной жестокости.
Нагато усмехается, склоняет голову набок, заинтересованный попытками Шого прикончить себя. В чужих глазах плескался ужас и безумие – и Нагато позволяет Королю Ада, наконец, схватиться за добычу, забрасывая ее в свою пасть в очередной раз.
Мольба о смерти – самое честное, что могло быть между ними теперь. Предатель не мог не понимать – Нагато не Яхико. Рука Яхико была бы быстрой и милосердной в этом, но он – о, Нагато не таков.
Чужое раскаяние и мольба не трогали его сердце, не касались его собственной души, щедро разбитой на семь тел, сконцентрированной в слабом израненом куске плоти где-то далеко отсюда. Там, в Аме, дождь бушевал так, что даже Нагато его слышал в своем темном склепе. Он шутил, что похоронил себя заживо там, но в этом было слишком мало шутки на самом деле. Скорее горькая ирония.
Он бы хотел сжать на чужой глотке свою настоящую руку. Он хотел бы сломать, стереть, уничтожить собственными руками. Однако он ощущал все также – и это были его руки. Это был он – от начала и до конца. Его воля.
Месть была не в количестве причиненной боли, не в нечеловеческих пытках, что не прекращались – месть была в рассыпавшемся в его руках сознании, разбитом на осколки. В ужасе в чужих глазах, в слезах – и желании только смерти.
Смерть для Шого была побегом из чужой цепкой хватки – а Нагато не мог отпустить его. Не сейчас, не в момент, когда осколки чужой воли еще держались целыми.
Он не был богом, который отвечает на молитвы сразу. Он был тем божеством, что отвечает разве что на мольбы о смерти – о смерти для себя или других.
Пасть Короля Ада размывается опять, опять он исторгает из себя чужое тело – но Нагато не добавляет чакры, что парализует, нет. Он позволяет Шого упасть на пол, полностью исцеленному. Металл в его груди лишь холодит, но больше не отбирает воли, не заставляет беспомощно стонать от боли, нет.
Он лишь есть – ледяное присутствие внутри тела, не позволяющее обмануться.
Нагато склоняет голову чуть набок, заинтересованный, что же будет делать Фуума, когда придет в себя.
Нингендо стирает кровь с его рук, с рук Яхико, двое других тел бесстрастно стоят у дверей – вряд ли у измученного прошлой болью тела есть возможность куда-то сбежать, да и чакры в Шого совсем немного.
Нагато подходит ближе, не отводит взгляда. Боль в чужом теле прошла, но чакра, что видят его глаза, все еще бьется неспокойным потоком. Боль прошла – но осталось откровение, пришедшее под ней.
Он выглядит иначе, он выглядит как мертвый друг – но это он. Должно быть очевидно, как день. Яхико не мог ненавидеть так, в нем было слишком много света. В нем было слишком много милосердия, слишком много настоящего добра. Все добро, что было в Нагато, легко обратилось в голодную засасывающую тьму – не от того, как сильно он ненавидел, а от того, как хорошо он понимал всю гниль, от которой захлебывался этот мир.
Такую гниль, как Шого.
Ему не нужно было выпивать его душу, доводить его до откровений пытками, спрашивать правду с помощью Мейфу но О. Он теперь знал все – видел ясно. Быть может, в том была и его вина – его вины было больше, чем просто в невнимательности и детской наивности.
Его руки снова будут в крови – в этот раз в крови того, кто когда-то знал его, знал Нагато. Думал, что знает?
Ошибался, определенно.
Тот Нагато захлебнулся чужой кровью.
Нагато, что остался, смотрит на распластанного по полу Шого с отстраненным любопытством в мерцающем Риннегане –  так он давал фору врагам иногда, заинтересованным тем, что они могут предложить ему.

Подпись автора

В конце концов, мы все одной породы…
Природа человека заключается в постоянном сражении.

Чужие мольбы не приносят ничего, кроме глухого удовлетворения - теперь все, как нужно. Предатель умоляет того, кого предал.
До обидного глупо, но Нагато хочет, чтобы он знал.
Не впервые его просят о смерти, о милости, о снисхождении - лишь бы боль прошла. Сейчас его просят о жизни – это тоже случалось, и не раз.
Боль меняла всех - она была лучшим горнило, способным выковать человека заново с самого основания.
Он был отличным примером. Боль перековала его из наивного мальчишки в того, кто был способен перекроить этот мир. Из того, кто не способен был ничего изменить в того, кто умрет, пытаясь. Этот мир был полон боли, и меняла она так, как нужно только в грамотной руке.
Однако Нагато знал, по себе знал - в корне сменить не выйдет.
Его рука вплетается в чужие волосы и резко дёргает, заставляя поднять голову и смотреть в Риннеган. Его глаза не изменились. Просто раньше он ослеплял себя сам.
Он хотел бы видеть в глазах Шого бессмысленную пустоту, отражающую его взгляд, что была там немного ранее. Однако сейчас он видит там слезы, мольбу, безумие… И тень. Тень, что всегда была там, просто он никогда не мог поймать ее за хвост.
Когда-то этот человек любил его. Быть может, не любил, а лишь играл в любовь или желал обладать – Нагато никогда не был хорош в понимании  чувств, направленных на себя. Даже если и любил на самом деле – просто не настолько, чтобы встать с ним рядом и защищать. Настолько, насколько любят силу, которую жаждут присвоить.
Разве он был чем-то иным, кроме силы?
Разве он имел право быть кем-то иным?
Джирайя начал учить их потому что у него были эти глаза. Яхико взялся за все это… потому что за ним стояла его сила. Мадара пришел к нему из-за нее. Нагато никогда не чувствовал себя настолько оторванным от мира живых, как в моменты, когда его чакра и его воля бросала их на смерть с легкостью, с которой нельзя было поймать даже рыбу.
Он был богом – всесильным в глазах страждущих, но бесконечно слабым в собственных. Лишь теперь, когда он одной только волей мог заставлять чужие глаза становиться пустыми, пока сердце билось, лишь теперь он ощущал иллюзорную власть, которой ему не хватало, чтобы перекроить этот мир.
Яхико в своих силах не сомневался – и более того, он не сомневался в Нагато. В том, что Нагато справится, что они с Конан выживут, что они принесут его волю. От этого хотелось кричать ровно также как и два года назад – он знал, что и через десяток, и два, и три десятка лет эта рана не зарастет.
Она никогда не затянется.
Как никогда не прекратятся дожди над их замученным домом. Небеса не прекратят умолять Яхико вернуться.
Никогда не избавятся от боли.
И что, если боль – и была ответом. Что, если боль была в силах распотрошить чужое тело… и перековать во что-то стоящее? Даже такого, как Шого.
Он видит в чужих зрачках отражение собственного мертвенно мерцающего Риннегана – он знает, что его умоляют о жизни потому что он уже оставлял в живых. Он уже оставил, он уже допустил оплошность. Он позволил предателю встать на сторону победителей. Надеялся ли Шого, что его отчаянные мольбы позволят этому повториться?
Нагато скользит пальцами – они ледяные и мертвые, как у статуи – по чужой скуле, чуть щурится, всматриваясь.
Поверить в то, что вся эта грязь была от ненависти к Яхико? Ошибка? Его, Нагато, ошибка? О, нет. Это в природе этого человека. Искать того, кто сильнее. К чьей ноге прибиться, чью руку целовать. Нагато не чувствовал презрения. Все, что осталось – горечь, будто след чужой крови так и остался с ним. В чужих глаза отражался он, бог, бог боли, бог нового мира.
В чужом сердце? Тьма.
Нагато давно принял ее как старого товарища. Тьма была честна в своей грязи. Его умоляли о жизни, его умоляли оставить подле себя – а Нагато…
Нагато не чувствовал ничего. Ни удовольствия, ни разочарования. Мертвенная пустота после стравленной ярости на самом деле была яростью куда более глубокой, кипучей, которая пульсировала не в его взгляде или жестах, а в одной только леденящей чакре вокруг.
- Говори. Расскажи мне все, - приказывает он ровно, но голос – смесь их голосов, смесь голосов лидеров Акацуки. Он не говорит о том, что лгать ему бесполезно – это итак ясно. Не говорит и о том, какое решение принял. Он хочет услышать это – ему нужно услышать это.
Он, кажется, совершил ошибку, не убив свое сердце до конца. Не добив Нагато – того самого Нагато, которого когда-то хотел себе этот человек.
Он и не мог – он обещал Яхико беречь Конан. Однако Конан была единственной – Конан всегда была с ним, Конан была частью его куда ближе, чем рука или все то же бесполезное сердце.
Но другие… Как он мог быть богом, если для кого-то он все еще был Нагато?
Нет, не был… хотел быть. Это должно было закончиться. Но эти капли человечности уже не могли спасти Шого, не могли ему помочь.
Однако каждый лишний глоток воздуха для него был милостью – но скорее, изощренной пыткой. Надежда… Желание жить… В Яхико этого было так много когда-то. Сейчас – он видел острожные всполохи этого и в глазах Шого. Нужно было чуть раздуть пламя.
Дать надежду снова, позволить желать жить, дышать вновь…
И отобрать это.
Разбить это.
Также, как сделали с ними. Как он сделал. «Сделаешь, что угодно»… Уже сделал достаточно. Сделал столько, что это уже не искупить никакой жизнью, не хватит даже тысяч. Однако не заканчивает это и даже не убирает руки, ласково-безразличной. Осталось еще немного. Он обводит большим пальцем чужую нижнюю губу, сожалея, что с нее пропал отпечаток кольца.

Подпись автора

В конце концов, мы все одной породы…
Природа человека заключается в постоянном сражении.

Желание его убить – не новость, не предательство даже, а какая-то закономерность. Удивительно, что Ханзо приказал Яхико умереть, а не Нагато – пожалуй, это была его главная ошибка.
Потому что Нагато привык к чужому желанию своей смерти, свыкся с ним как с тем, что в Стране Дождя, собственно, идет этот самый дождь. Это была природа вещей, и если что и было у Нагато рефлексом, так это выживание.
Дело было не в глазах, не в судьбе, не в том, что ему было предначертано – на удивление, в нем было слишком много жизни. Чтобы судьба ни сулила, что бы с ним ни происходило – он выживал. Так выживали звери – на уровне инстинкта, без человеческих эмоций, боролись за жизнь, даже не осознавая, зачем.
Это было и в Нагато – в его чакре, в его силе. Он не хотел жить, но главным в том не было его желание, а лишь воля внутри него. Что могло быть человечнее желания жить?
Лишь желание эту жизнь отдать.
Нагато мог отдать ее только этому миру – во имя него. Во имя того, чтобы сделать его правильным. Это было его целью, это было его причиной. Это, в конце концов, и была та пресловутая судьба.
Однако очередные слова о смерти – желание его убить – они не вызывают ничего помимо тусклого раздражения. Чужие глаза же до сих пор полны слез, полны желания жизнь, желания эту жизнь вложить ему в руки.
Это… этот взгляд он видел впервые. Именно такой. Тот, в котором отражался Риннеган, в котором он был настоящим богом. Началом и концом, путем к нирване и в адские бездны. Он замирает, несколько пораженный и завороженный, перехватывает Шого за шею, чтобы не смел отвести взгляда – но тот и не пытается отворачиваться. Не пытается лгать.
Сломанный, низведенный до плоти и грязи – Нагато практически физически видит как сломалось что-то внутри чужого рассудка. И это даже не от боли, не от количества этой боли, потому как боли сейчас нет.
Шого не дергается от его рук, что терзают и только терзают – Шого вглядывается в него как в истинное откровение.
Это… любопытно. Это… приятно? Да, это практически приятно. Не так, как жизнь врага, что утекает сквозь пальцы, оставляя на них легкий холодок.
Приятно иначе – у Нагато пока нет слов, чтобы осознать и понять это. Однако Шого все равно смотрит на него…
Так, как, наверное, смотрел бы, ища в нем того Нагато, что знает. Может быть, он видит другое лицо – там, за гранью Риннегана. Быть может, представляет.
- Я и умер. Вместе с ним. Остался только Пейн, - Нагато склоняется к Шого и говорит ему эту правду, целуя в лоб. Его губы задевают кожу. После, он скользит этим мертвенным невесомым касанием к скуле, к углу губ. – Мне пришлось убить себя, чтобы вернуться, - его касания почти ласковы, почти такие же, как в прошлом – но правда в том, что теперь его ласка несет только смерть.
Неслышные и неощутимые, ближе подходят все остальные тела. Во мраке в их руках блестит металл.
Нагато думает о том, что человек в его руках – не только предатель, нет. Шого, которого он знал, был нелюдимым, ворчливым, низким человеком. Предателем, крысой, грязью.
Сейчас же в его руках – под его руками – вылепленное из боли существо. Несовершенное, но завораживающее в чудовищности своего падения.
На миг, Нагато даже хочется оставить его себе. Ради этого взгляда, который не видит мира – а видит лишь его. Но это всего лишь прихоть, движимая чудовищным одиночеством.
Конвульсии человеческой души – ее остатков – которых не должно быть у бога. Единственное, что у него должно остаться – Конан и долг.
Все прочее – ненужные связи, что впиваются в плоть рыболовными крючками и рвут ее на живую. Может быть после, он будет жалеть.
Может быть после, он будет облегченно выдыхать.
Сейчас ему хочется пробить собственную грудь насквозь.
Нагато хочет, чтобы он страдал – вечно. Лишенный собственной личности, живая полая кукла, заполненная лишь его желаниями и волей. Такой же, как мертвецы, что делят с самим Нагато душу – только без этой души.
Нагато эгоистично хочет ему страшных, чудовищных мук каждый день, каждый миг – но вместе с тем, он понимает, что даст ему именно то, чего Шого так страстно желает. Жизнь. Цель.
Снова.
Шого желает жить – такова природа таких как он. Даже сломанным, разбитым, даже полностью перепаханным болью.
Жить – тогда как другие умерли, более достойные этого дара. Жить – хотя Нагато желает ему гнить заживо.
Пять тел бесшумно оказываются рядом – Тендо не позволяет своей добыче дернуться, никогда не позволял. Пять длинных металлических штырей пробивают чужое тело со спины, а Тендо касается шестого, плотно вбитого в чужую плоть.
Он ловит губами кровь, что пузырится из чужого рта, пьет ее, ощущая во рту соленую горечь, и резко дергает куройбо из чужой грудины, ощущая как рвутся мышцы и трещат кости.
Нагато усмехается и смотрит в глаза Шого, в которых отражается и Риннеган, и боль.
Он знает – те пять куройбо не пробили жизненно-важных органов, он следил. Металл покидает чужое тело. Нагато задумчиво усмехается, а Шурадо трансформирует руку.
Гакидо и Джигокудо хватают Шого под руки – взвизгивает пила, в пару движений перерубающая чужие ноги чуть ниже колена.
Вспыхивает лазер, прижигая раны – иначе потеря крови слишком значительна.
Шого снова затаскивают на стол.
Нагато знает – должно отвратительно пахнуть нечистотами и паленой плотью. Он проводит ладонью по чужой щеке и отходит прочь к дверям.
Кровопотеря значительная, болевой шок – это не продлится долго, но каждый миг чужая жизнь будет гаснуть.
Остальные Пути выходят наружу, под небо. Дождь смывает кровь с их рук, они стоят под ним тенями. Шурадо медленно трансформируется обратно. Они распахивают покосившиеся двери шире, впуская прохладный, теребящий плащи ветер.
Ему хотели смерти, а умер вместо другой человек – светлее, чище, лучше него. Если в чем Мадары и был прав, так в том, что этот мир – гнилой до основания.
Ничего.
Время это исправит. Время – и его руки. Также, как утекает сейчас чужая жизнь – медленно и мучительно – боль исправит все.

Подпись автора

В конце концов, мы все одной породы…
Природа человека заключается в постоянном сражении.

Яхико ненавидел дождь. Ненавидел слезы и слабость.
Но дождь стал неотъемлемым спутником Пейна, спутником идеального бога, которым Яхико хотел стать - словно слез, пролитых по нему было слишком мало и теперь сами небеса были вынуждены плакать.
Так и Акацуки - из идеалистов, желающих мира, в наемных убийц.
Нагато кажется, будто он касается всего, что осталось от Яхико - и оно покрывается тьмой, коррозией, грязью. Даже его тело - оно стало телом бога, но мертвым, истыканным железом проводников.
Нагато... Тошно. От себя. От пути, по которому нужно пройти. От того, как далёк образ бога теперь от того, каким, возможно, представлял себя Яхико.
Но... Это единственный путь. Они должны были.
Ради будущего, ради мира. Ради того, чтобы хотя бы одна мечта Яхико исполнилась - и ради того, чтобы исполнилась его воля.
У Нагато было отвратительное сердце, совсем неподходящее его силе. Он думал об этом часто, очень часто - и сейчас особенно, глядя как корчится в агонии человек, что предал его.
Нет, не его - их. Шого не сделал ничего во вред Аме с момента смерти Ханзо, но это был старый долг, старый долг перед самим Нагато, перед мертвыми Акацуки. И за это он сейчас мучился, умирал.
А Нагато... Нагато хотел бы не видеть этого. Но стоял, не в силах уйти и слушал крики, слушал мольбы. Он называл этих людей близкими, хотел построить счастливый мир для них. Мир для него был куда больше, чем их небольшая кучка желающих лучшего.
Он не любил людей так отчаянно, как мог бы. Однако он болезненно желал лучшего им. И теперь эта боль переродилась в иную боль. Боль, что он не другим. Боль, которая очищала. И все же, он заставляет себя усилием воли развернуться и выйти к другим телам.
Мейфу но О остаётся смотреть тяжёлым пронзающим взглядом за тем, как утекает из тела Шого жизнь. Кровопотеря, болевой шок. Он кричит и кричит, и эти крики - музыка за шумом дождя.
Все Пути выходят чуть дальше, на открытое пространство, под дождь. Нагато закрывает их глаза - все, кроме Тендо и Короля Ада.
Он всматривается в тяжёлые небеса и в умирающего предателя.
Рано или поздно Шого умрет. Рано или поздно небеса перестанут рыдать. Рано или поздно и над этой страной засияет солнце.
Рано или поздно.
Он должен делать все для этого. Для того, чтобы хотя бы на этом небольшом клочке земли был мир.
Но какова была его цена?
Какова была цена его силы?
После того, как он потерял Яхико... Он был готов на любую. Жизни, смерти, боль, страдание. Он был готов ломать людей, заставлять их кричать от боли, он был готов на что угодно.
Самое страшное было в том, что он ничего не чувствовал. Не всегда, но все чаще.
Сначала - ярость, его трясло от ярости, его чакра от нее кипела. Но... Это прошло так быстро, что он не успел даже согреться от этого огня, от этой злости и ненависти.
Ему нравилось - нравилось видеть боль, нравилось переламывать, нравилось понимать, что боль действительно способна что-то сдвинуть даже в такой жалкой твари.
Но это не приносило настоящего облегчения.
Это не делало легче, не снимало боль.
Не гасило даже вину.
Была ли она с ним навсегда? Или стоило просто убить больше тех, кто мог назвать его по имени?
Кто мог коснуться его когда-то давно, кто имел право...
Все, кто знал Нагато - могли ли они все умереть? Должны ли они были?
Быть может.
Быть может, умереть должен был лишь он один - предавший ублюдок, подобравшийся случайно слишком близко.
Слишком близко подобравшийся к огню в жалкой попытке присвоить его.
И сгоревший дотла.
Глаза Короля Ада видят как медленно прогорает чужая жизнь - в одиночестве, в боли, в криках.
Он не отводит взгляда, он провожает в последний путь. В этом нет милости - лишь холодный взгляд, почти безразлично ждущий конца.
Пусть заберёт крупицы того человека, что ещё остался, с собой.
Пусть получит хоть что-то следом.
Пусть умрет не только жалкий червь - но и тот, кто не заметил его, согрел его.
Нагато видит, как истончается чужая жизненная сила, как медленно гаснет чакра. Мейфу но О не слышит криков, но видит как шевелятся чужие губы.
Мейфу но О не знает милости, но следит за каждым всплеском отчаяния.
Мейфу но О будет последним, что увидит Шого - чудовищное лицо мучителя, что встретит его по ту сторону и пожрет - уже в последний раз.
Взвесит его сердце и отправит на вечные муки.
И наконец, все заканчивается.
Джигокудо складывает печать, развеивая Короля Ада. Если бы также легко развеялось все остальное. Они стоят неподвижно ещё несколько мгновений - все шестеро, "он" разбитый на части.
Мертвые не кричат, не сожалеют, не плачут.
У богов с мертвыми много общего.

Подпись автора

В конце концов, мы все одной породы…
Природа человека заключается в постоянном сражении.