- Оставьте их и уходите.
Его голос спокойный и ровный – говорит Тендо, медленно проходя глубже в храм. Остальные его тела – снаружи. Тела мертвых шиноби – тоже.
Он помнит это место хорошо. Сейчас глубокая ночь, главная зала освещена только тусклыми чадящими факелами. Когда они были здесь в последний раз, храм заливало солнце. Они были здесь без Яхико и Конан после одного из столкновений с людьми Ханзо. Старый настоятель был к ним добр, так что они помогли ему взамен. Он накормил их, помог с ранами – и они помогали в ответ. Он помнит, как сам мыл пол прямо здесь, на скорость с товарищами. Словно бы в другой жизни.
Сейчас этот пол был залит кровью – он пробил грудь последнего защитника прямо здесь, не выманивая его наружу. С куройбо в его руке стекала кровь тонкой дорожкой капель сопровождая его ближе.
Старик настоятель все еще здесь – он выглядит все также, как и тогда, когда кормил их свежим рисом с умебоси. Он выглядит как тогда, но смотрит совершенно иначе.
За его спиной жмутся друг к другу несколько мертвенно-бледных молодых женщин в храмовых одеяниях. Здесь много детей, куда больше, чем он помнил. Тогда, в том далеком солнечном дне, их было небольше пяти. Чистеньких причесанных сирот, слишком бледных, как и все люди в их стране. Но они не выглядели умирающими от голода, носились как угорелые и в общем-то, были обычными детьми.
Такими, которым не суждено было быть им. Старик выходит вперед, тяжело опираясь на трость. Нагато вспоминает тот день, вспоминает как грели ему пальцы обереги, подаренные в ответ за помощь.
Старик смотрит на него без тени страха, останавливаясь в расстоянии удара. Последние капли крови стекают с куройбо, когда останавливается и сам Нагато.
Последние кровные родственники Ханзо. Одна из его наложниц была удивительно умна – если жены и остальные женщины искали защиту тех, кто был сильнее, она скрывалась. Она, ее семья, еще несколько женщин с детьми – в основном тут были даже не дети уже, а внуки. Но все равно – потомки. Дети врага.
Эту женщину его взгляд выхватывает – она, простоволосая в бедной одежде беженки, но ее взглядом можно убивать. Она не шиноби, но в ее руке все равно оружие. К ней жмутся дети и другие женщины. Неровным строем жрицы защищают именно ее.
Здесь была неплохая охрана, словно женщина уже понимала, что ей уже не получится убежать. Но он не стал отдавать все на волю случая тем более – за стенами храма стоял барьер, за стенами храма был и он сам. Никто не уйдет, кроме тех, кого он отпустит.
Если отпустит.
Эта женщина и впрямь была умна – охрана, но и гражданские, живым дрожащим щитом, стоящие перед ней. Нагато даже не дрогнул, когда зашелся криком младенец. Его мать слабо вскрикнула, судорожно начала качать ребенка.
Старик зато дрогнул. Он поднял глаза, встречаясь с Риннеганом, и проговорил одно:
- Нет.
Нет. Он прекрасно знал, кто они. Он прекрасно знал, кем и были они – в тот солнечный день, он знал. Его храм не трогали, впрочем, не потому что он много знал. Он знал, кому был верен.
Пальцы Тендо сжимаются на куройбо сильнее. Он мог бы убить старика прямо сейчас – у него хватало сил и мастерства убить только тех, кто будет против него.
Только тех, кого нужно. Очистить их окровавленную страну.
Но правда в том, что все, кого он пощадит – ударят. Они будут врагами, они будут чумой, тлеющими углами, готовыми вскинуться пламенем.
- Хорошо, - отвечает он без интонации и разворачивается, чтобы уйти. Он предложил – и в том была его милость за тот солнечный день. На этом все.
Он не успевает сделать и нескольки шагов, когда с криком одна из жриц бросается на пол, хватая полу его площа.
- Пейн-сама! Пощадите, - она хватается за его плащ, распластавшись по полу в слезах. – Я… я скажу кто…
Да, это была проблема – здесь было много детей, и кровь Ханзо была разбавлена. Здесь было много женщин – и все они были похожи одна на другую, серые от горя и лишений. Он не знал, кто есть кто – он предложил отдать всех из клана Ханзо ему и избежать крови. Кровь все равно пролилась.
Он предложил оставить и уйти непричастным.
И снова, ему отказали. Старик – видно было – не собирался полагаться на его милость. И пользоваться предложением. Но женщины – женщины были иными. Иногда он совершенно не понимал их.
Он ровно кивает и смотрит на настоятеля. Тот тяжело выдыхает, но не говорит ни слова. Женщина торопливо вскакивает и кидается к детям. Все остальные женщины молчат и не двигаются – но потом одна из жриц, помоложе, отмирает и начинает помогать.
Он следит за тем, как они вытаскивают детей – всего с десяток, сироты войны. Одна из других женщин пытается впихнуть в руки старшей щуплую рыжую девочку лет десяти. Он оказывается рядом и резко перехватывает чужие руки. Женщина отшатывается и оттаскивает девочку прочь, пряча за собой.
Младенец заливается криком.
Нагато смотрит на его мать – она не смотрит ни на ребенка, ни на него в ответ, ее взгляд абсолютно пустой, но она качает ребенка привычным движением. Он смотрит на жрицу.
- Этого тоже. И тех трех, - он кивает на нескольких малышей постарше, на вид им около года-двух. Это слышат другие женщины. Одна тоже кидается ему в ноги – он рефлекторно отступает, здесь враги. Она умоляюще складывает руки, по ее лицу текут слезы. За ней – двое мальчиков, у них светлые волосы. У них взгляды шиноби. Они держатся за руки. Они перекаются взглядами с этими детьми – он качает головой, отступая.
Женщина вздрагивает будто от удара, она с рыданием тыкается лицом в пол.
Нагато смотрит на жриц.
Они обнимают детей, шепчут им что-то успокаивающе. Младенец рыдает, надрываясь, лишенный матери.
- Уходите. Вас проводят в Амегакуре, - женщины слушаются его, они прижимают и подталкивают детей. Чикушодо и Нингендо ждут их снаружи – их двоих будет достаточно, чтобы проводить, однако переход будет не самым приятным. Стоит отправить навстречу отряд… И пригасить дождь. Холодно, а там полно детей. 
Нагато смотрит на старика. Он не говорит жрицам ни слова, ничего. Не прощается с плачущими детьми, не смотрит им вслед.
Потому Нагато заговаривает с ним сам.
- Это совершенно бесполезная жертва. Ты нужнее им.
Старик смотрит на него и неожиданно улыбается, качая головой.
- Быть может, - он проходит мимо Нагато к алтарю, начинает зажигать благовония, расставлять свечи. – Но мое место здесь. Мой долг здесь.
«Мой – тоже», - не отвечает ему Нагато.
Он выходит из храма – говорить тут, в общем-то, больше не о чем. Он прикрывает двери – за ними слышатся крики и рыдания, стоит ему оказаться снаружи. Он мог бы уважать этих женщин и этих детей. Он, на самом деле, и уважает.
Но правду знают они все – на его руках кровь их родных. А кровь может смыть лишь кровь. Его кровь – кровь его семьи – они уже пролили, теперь его черед. Он не оставит их вживых, как не оставили никого из тех, кто был с ним.
Чикушодо в отдалении складывает печати – огромная птица взмывает в воздух, держась низко над детьми, прикрывая их от непогоды. Он складывает еще печати – разместить десяток гражданских на призывах задача довольно нетривиальная, большинство слишком маленькие, чтобы не свалиться. Джугокудо отправляется на помощь. Сам же Нагато связывается с Конан, прося отправить отряд с ирьенином.
Даже с призывами, до Аме больше дня пути.
Крики и рыдания слышны несмотря на барьер – он тонким маревом стоит в воздухе, когда Шурадо запрыгивает на крышу храма. Это должно быть быстро – то, что Нагато обязан этим людям.
Он сам поднимается в воздух, прикидывает размеры и затраты чакры. С Шурадо они атакуют одновременно – он использует самую простую технику огня, просто вливает в нее чакры, которой хватило бы на что-то куда серьезнее. Голова Шурадо в этот момент открывается, и все взрывается чистым потоком энергии прямо над главным залом. Он мог бы снести этот храм до основания, но смерть под завалами была бы мучительнее смерти в огне.
Шурадо отпрыгивает в сторону, продолжая как следует обрушать и жечь здание – он трансформируется, Нагато добавляет ему огнеметов – все та же простая техника, просто чем больше чакры, тем быстрее все сгорит. Он отправляет Гакидо следом за детьми – лишние руки не повредят.
Сам же он опускается на землю, глядя на пожар. Тот полыхает внутри печати – гарантия того, что никто не переживет эту кару.
Из храма все еще доносятся крики. Он опускает голову.
«Подари им милосердие вместо меня. Подари им покой».
Глупо молиться божеству, храм которого разрушаешь. Глупо в целом молиться – боги оставили этот мир, грязный и нечистивый.
Все, что осталось – лишь такие как он. Ложные боги сгоревших храмов.

Подпись автора

Вражда неизбежно несет страх и боль обоим сторонам.

Нагато ощущает слабый источник чакры в первую очередь – а уже потом уклоняется от летящего… камня? Не куная даже?..
Рефлекторно, он хватает руку… ребенка?.. Да, ребенка. Он отпихивает мальчишку на землю и склоняет голову набок, разглядывая. Риннеган мгновенно отслеживает лицо. А потом – его рука перехватывает мальчишку за шкирку, встряхивает его, поднимая над землей и не позволяя кинуться в огонь.
Он держит светловолосого мальчишку – ему лет семь на вид, лицо искажено рыданием, но Нагато… Кажется, Нагато видел его.
Он вспоминает ту остановку в храме отчетливее, особенно когда от самого храма остается не более чем горелый остов. Быть может и верно говорят, что солнечный и теплый день кажется в памяти куда ярче, когда вокруг льет дождь стеной. Память выхватывает, что дети были и тогда – прятались от них, шиноби – их было не больше троих, сироты, как и большинство детей этой бесконечной войны. Сейчас сирот стало в разы больше – он отчаянно пытался остановить это, но вычистить то, что Ханзо строил годами за какие-то пару лет было просто невозможно даже для бога. Хватило снятой блокады и прекращения голода, к тому же, в отличие от Саламандры, он предпочитал привлекать людей в Амегакуре, а не изгонять всех оттуда для безопасности.
И все равно, этого было недостаточно. Однако… дети в этом храме не голодали и тогда – и он был слишком неопытен, чтобы понять причины.
Плата верностью за возможность кого-то спасти… Этому мальчишке на вид лет шесть-семь – в этом возрасте в деревнях уже многие были шиноби. Сасори уже воевал и получал звания. Не только он, впрочем – мир шиноби признавал взрослым того, кто мог убить, а эта война… Они и сами все еще считались бы гражданскими за детей, но Ханзо воспринимал их как врагов. Они и были – враги, неважен был возраст или сила.
Однако почему-то Нагато не может бросить этого мальчишку в огонь, куда он так стремился. Вместо этого Чикушодо подходит к жрице тенью – та вздрагивает и прижимает к себе младенца, который утомился от криков и забылся. На руках матери он затих был в ласке, но его мать теперь мертва.
- Светловолосый мальчик из вашего храма – кто он? Вернулся только что.
Женщина смотрит на него практически в ужасе, быстро опускает глаза на младенца, не в силах выдерживать взяд Риннегана дольше.
- Он… Ние, - она шепчет практически, - он не… он наш, - ее руки прижимают ребенка крепче, неосознанно. Младенец, будто ощутив что-то, начинает хныкать. Чикушодо отходит в сторону – толку от нее много не будет, очевидно.
Для тех, кто все же видел его Пути, он не поясняет ничего – лучше множество версий, нежели хотя бы одна официальная. Вероятно, они воспринимаются чем-то вроде его родственников, гвардии или апостолов – в любом случае, боятся их примерно также сильно.
Шурадо тем временем возвращается – выживших в пожаре нет, но через Тендо Нагато итак это ощущает – проверяет в любом случае, обжигался уже.
Ние, значит…
Этот ребенок может быть или не быть кровно связан с теми, кто сгорел – хоть Нагато, кажется, видел его и раньше, риск слишком велик. К тому же, он всегда не нулевой, с учетом того, что старый настоятель вероятно помогал Ханзо. А мальчику слишком много лет, чтобы начать жизнь заново.
Слишком много, чтобы забыть все.
И слишком мало при этом, чтобы понять.
Дети врагов, да?.. Отличается ли он тогда от самого Ханзо, выжившего из ума от паранойи? И если и отличается, то в чем на самом деле? Мысли тяжелые и неприятные, и с него, наверное, достаточно крови.
По крайней мере, сегодня. Сейчас.
- Ние. Я отведу тебя к жрицам и другим детям, - он говорит это резко, а потом встряхивает мальчишку. Его бы хорошо было вырубить, но есть подозрение, что хрупкого ребенка он травмирует при этом. Нужно будет попробовать потренироваться в аккуратности – не тот навык, что ему нужен, но это поможет точно расчитывать каждого движение. Да и контроль чакры…
Он перекидывает мальчишку в руки Шурадо – тот удерживает мальчишку гораздо эффективнее за счет физической силы.
- Здесь умерли те, кто должен был умереть, - это уже звучит ровно, почти как приговор. Вместе со схваченным мальчишкой, они выдвигаются на дорогу.
Интересно, вырастет ли из этого ребенка тот, кто будет ему врагом?..
Неожиданно, Чикушодо за руку трогают – ему приходится сдержать все рефлексы, чтобы не сделать ровным счетом ничего. Он поворачивает голову. За руку держит его крохотная девочка.
- А Ние-ниисан в порядке? – она заглядывает в Риннеган без страха. – Он хочет стать шиноби!
Чикушодо медлит с ответом – Нагато не знает толком, что сказать.
- Да. Скоро будет здесь, - все же находит он слова. Девочка улыбается практически застенчиво, но спотыкается. Чикушодо перехватывает ее, не позволяя упасть в грязь. Чтобы держаться верхом на призыве она слишком мала, а все старшие дети и жрицы заняты…
Он подхватывает ее на руки, придерживает одной, позволяя опереться на плечо Чикушодо.
Смотрит малышка без страха.
Дети… Они лучше нас. Они будут лучше нас.

Подпись автора

Вражда неизбежно несет страх и боль обоим сторонам.

Дни с момента смерти Яхико превратились в недели, месяца и уже теперь годы, а Нагато понимал одно - образ друга будет преследовать его весь остаток жизни, связывая его с другими людьми и их болью неразрушимыми цепями. Люди теряли семьи, близких, друзей, но что было в разы хуже - он был обречён вечно ловить осколки потерянной души друга в бессмысленных попытках хоть раз что-то исправить.
Каждый раз в нем умирало что-то вместе с чужими потерями. Сенсей говорил ему, что он слишком добр и это помогает ему понимать других. Он не хотел этого, но если эта боль была единственным, что осталось от его названного брата, он готов был принять ее всю. Даже в том случае, когда разрушение приносила его собственная рука.
И все равно, он знал, что время постепенно сотрёт Яхико также, как стерло его родителей - уже он не мог вспомнить лица матери,в памяти навсегда засел лишь ее голос и жуткий предсмертный крик, перебитый звуком с которым оружие встречает плоть. По крайней мере, лицо Яхико теперь не забудет целый мир.
Но натыкаться на осколки его духа было болезненно-приятно, до крика, отчаяния и дрожи в руках.
Такие осколки, как этот мальчишка, безумно смелый и готовый броситься даже на божество ради своих близких. Яхико защищал бы их точно также в детстве, с яростью загнанного в угол зверька. Яхико и защищал их также – потому видеть это сейчас было мучительно. Возможно, мальчишка возненавидит его за мертвецов - пусть будет так, он все равно не собирался ни отпускать, ни убивать его.
Его глаза были такими же как у Яхико, когда он был совсем мальчишкой. Этот ребенок вырастет также, как вырос Яхико из встрепанного звереныша, выращенного войной. Он стал серьезнее с годами, его брат, но и мягче тоже в чем-то. Не таким безрассудно-порывистым и резким, за что ругал его учитель. Он стал мудрее, иногда даже напоминал самого Джирайю. Они ведь все равнялись на него когда-то.
Иногда Нагато так сильно ненавидел его теперь,что был готов убить на месте без всякого повода. Иногда он так сильно боялся его, что надеялся, что их пути не пересекутся никогда.
Иногда он хотел увидеть его и бросить в лицо все, что сделала с их домом Коноха.
Что Яхико никогда не станет главой их страны, никогда не остановит войны, да и просто никогда больше не повзрослеет. Не приведет Конан к алтарю, не заведет дом. Его дом теперь - металлический саркофаг.
Этот шумный ребенок, сопротивляющийся в руках Шурадо, вырастет. А Яхико - нет.
Иногда он просто хотел увидеть Джирайю, чтобы спросить его почему случилось то, что случилось. У Жабьего отшельника должны были быть ответы, которые отличались от ответов Мадары. Но по крайней мере, сам Нагато эти ответы теперь мог дать и другим тоже.
Мальчишка действительно шумный и в его словах много правды, тут можно лишь согласиться – да, монстр, да, убийца. На лице Тендо не отражается ни единой эмоции – Пейн как и любое божество бесстрастен к ереси, она просто есть, не задевая его.
Он, конечно, действительно не был богом – пока еще нет, пока для их страны все не закончилось, он не был.
Шурадо перехватывает брошенный оберег, бросает на него короткий взгляд. Благословение Каннон-сан, способное уберечь ребенка от любой беды?.. Это было излишне иронично. Он не выкидывает брошенный омаимори, но и не говорит ни слова.
Мальчик вырастет сильным – если, конечно, доживет. У него редкая для этих мест воля и взрывной нрав.
Наверное, будь он чуть старше, также как и Яхико, он ненавидел бы дождь. Наверное, если бы Яхико был жив, они бы стали врагами. Мысль об этом горше многого.
Может быть, потому мальчишка еще жив.
Он не отвечает на его крики и слезы, Шурадо и Тендо быстро двигаются, нагоняя группу детей и женщин. Зрелище со стороны презанятное – если кто сказал бы, что у него на жутковатых призывных химерах будут сидеть дети, он посоветовал бы протрезветь. Однако дети на его монструозных призывах все же были, как и на руках его тел.
С его приближением, дети напряглись сильнее, кто-то начал плакать. Мальчишку он поставил на землю около старшей из женщин, которая, придерживая другого ребенка, тотчас вцепилась Ние в плечо, затаскивая его за себя в защитном жесте.
Его тела спустили детей с рук, передавая женщинам и другим детям постарше, и быстро разбежались – это не заняло много времени, и с группой остался только Тендо. Нужно было прочесать периметр, и вообще он собирался минимизировать количество тех, кто видел «их» вместе. Время стирало слухи, но если все сложится хорошо, эти дети проживут долгие жизни. И чем меньше из них будут помнить детали, тем лучше. Хорошо, что большинство было очень мало.
Что же до жриц…
Теперь, думая об этом в новом свете, он был уверен, что храм действительно пользовался покровительством Ханзо. Женщин стоило допросить об этом. Но явно не сейчас.
Дети совсем выбились из сил, когда, наконец, отряд нагнал их. По лицам шиноби отлично читалось, что они эту картину не скоро забудут – что ж, сплетни будут неизбежны. Он еще не представлял, как их контролировать, но пока это было далеко не первостепенной задачей. Его тела уже направились в Амегакуре, в этот раз обошлось малой кровью. Малой… относительно.
Он бросил взгляд на капитана отряда – он был ему знаком, и был проверенным, хорошим шиноби. Один из тех, чья семья пострадала от паранойи Ханзо. Нагато не мешал ему распоряжаться о привале – они сошли с дороги в сторону очередных полуразрушенных зданий, но по крайней мере теперь он мог убрать призывы. Химеры исчезли с хлопком, а он поравнялся в капитаном.
- Уйду на рассвете, - проинформировал он. – Здесь есть дети, которые могут стать шиноби. Проследи за этим, Осаму-сан.
Капитан кивнул ему, склонив голову сильнее, чем нужно. Медик занимался детьми, другие шиноби устраивали ночлег, разжигали огонь. Он остался снаружи, опираясь о стену.
Придется ли ему убить того мальчишку через несколько лет?..

Подпись автора

Вражда неизбежно несет страх и боль обоим сторонам.

Команда, которую собрал Осаму была молчаливая – хотя на него, замершего тенью снаружи, они и косились, занимались делом.
Нагато даже не представлял, какими слухами обрастет ситуация – Пейн, притащивший с десяток детишек из дальнего храма, где скрывались последние родственники Ханзо… Наверное, это играло ему на руку, по крайней мере в чужих глазах.
Сам он не знал, что чувствовать по этому поводу – смерти давно слились в один бесконечный ком и он не мог уже больше испытывать ничего. Убивать, когда было нужно, не убивал – когда видел в том смысл.
Он все меньше и меньше чувствовал по поводу отнятых жизней – ярость давно покинула его, желание причинять боль этому миру колыхалось порой, но все чаще он не чувствовал ничего.
Все чаще, он думал о том, что было бы неплохо уйти следом. Но сразу же слова Яхико дергали его якорем – «вы с Конан должны жить несмотря ни на что». Это было практически проклятьем. Смерть была проста – своя или чужая, но жизнь… Жизнь всегда была полна сплошных вопросов. Вот и сейчас – что делать с этими детьми, куда их определить, кто будет заботиться о них? Прошлое руководство страны это не волновало совершенно – что будет с сиротами, выброшенными войной на обочину сотен дорог.
Нагато, пожалуй, это волновало даже слишком.
Его судьба была теперь одна – вечно пытаться исправить то, что пошло не так с этим миром. Нужно сказать, он не собирался сдаваться до последнего вздоха.
Это уверенность, впрочем, не отвечала ему на вопрос, что делать с детьми. Сирот в Амегакуре было много, но не настолько, чтобы Академия не справлялась с потоком маленьких шиноби, также что несколько одаренных ребятишек проблемой не стали бы и тут – но часть была слишком мала. Другие же тоже были очень малы, и что делать с этим…
Ладно, эта идея приходила ему и раньше – сейчас необходимость назрела окончательно. Приют для детей – шиноби и нет, для детей этой и прошлых войн. Он читал про такое, и в каком-то смысле опыт в книгах был описан успешным, да и при храме старик тоже устроил подобное, только религиозное. Пусть так, пусть наследие этого упрямого жреца живет хотя бы в такой форме. Бюджет у них, конечно, что в стране, что в деревне все еще был такой, что даже Риннеган рябило от бесконечных минусов. Каждый месяц они с трудом сводили концы с концами – и это с учетом распотрошенных схронов Саламандры.
Платить шиноби, как-то отстраиваться, в конце концов, заниматься безопасностью… Голод прекратить удалось урезав расходы на военку, а уж задержанные зарплаты они до сих пор не все выплатили…
С другой стороны, под конкретное дело можно было бы и взять несколько миссий – пусть они были пока еще не так известны как наемники, его услуги стоили дорого, а Учиха мог найти покупателя на это. Стоило взять себе несколько миссий – Конан нужнее была ему в деревне, она была ее официальным лицом и умела успокоить людей.
Кстати… он надеялся, что Конан идея понравится. Не только Конан – у него были люди на примете, которые потеряли все в этой войне также, как и они.
Лучшим успокоением было дело – а такое дело требовало внимания.
К слову, о внимании…
Мальчишка – тот самый, бойкий – подошел к нему без страха, упрямо и словно бы не понимая ничего о том, что к богам, способным убивать, не стоило приближаться.
Ние был до безрассудной глупости смелым, и тем напоминал Яхико все сильнее. Нагато перевел на него взгляд, раздумая, что скрывалось за этим упрямым «почему». Он достал из плаща оберег, который Шурадо не выкинул, и передал главному телу перед уходом.
Протянул ребенку назад, будто бы в ответ – будто бы эта вещица сохранила его. Этот оберег должен будет сгореть – с храмом или с самим Ние, а быть может, его ждет иной огонь. Нагато не знал будущего, его будущее – кончилось в миг, когда кровь Яхико пролилась на его руки. Теперь не было будущего, была лишь тьма, которую он мог развеять когда-нибудь.
Тьма, порожденная тяжелыми дождевыми облаками – и быть может, когда-то над их страной все же засияет солнце.
Он скользнул взглядом по рукам ребенка и хмыкнул.
- Огонь довольно своенравная стихия. Ты не справишься на простом упрямстве, - проговорил он ровно. – Ключ к нему – контроль. Над собой и над тем, что у тебя внутри, - он отвернулся, поднял глаза к небу. Дождь и не думал стихать.
Дети и женщины постепенно находили места, чтобы устроиться на ночлег, руины прогревало по возможности. Опасности он вокруг не чувствовал, но покидать эту импровизированную группу раньше не планировал. Медик готовил какой-то отвар над огнем.
А вопрос ребенка все еще видел в воздухе.
- Те, кто сегодня умер – должны были умереть. Иначе на эту землю не пришел бы мир, Ние.  Тебе нужно понять одно – мы не в силах изменить все на свете, сколько сил не было бы в нашем распоряжении. Мы может изменить лишь то, что нам подвластно.
Нагато говорил с ним ровно и спокойно, как говорил бы со взрослым, спросившим у него то же самое. Когда он был ребенком, сенсей смягчал какие-то вещи непростительно – боль, пришедшая потом, не стоила краткого облегчения.
- Если ты хочешь кого-то спасать – учись и становись сильнее, - он пожал плечами. Лежал ли перед этим ребенком путь Яхико?
Стоило помолиться, чтобы нет. Вряд ли милосердие чужих богов коснется этой земли, но он мог хотя бы надеяться.
Надежда тоже была иллюзией, но избавиться от нее не получалось.
- Иди спать, - он глянул за плечо, пересекся взглядом с одним из шиноби. Тут не требовалось дополнительных приказов – мальчишку увели сразу же.

Подпись автора

Вражда неизбежно несет страх и боль обоим сторонам.

Ние уже не был младенцем, с душой настолько чистой, что в ней отражалась истина, а потому его прощение не стоило ничего. Даже если бы Нагато был виновен перед ним так глубоко - а он был - никакое искупление, даже омытое в слезах ребенка не ждало его ни в этой жизни, ни в следующей.
Кровь лилась с его рук уже давно подобно дождевой воде, и вряд ли загубленные души превращались в спасённые один к одному. Но это, равно как и искупление, равно как и все прочее, волновало Нагато настолько мало, что он даже не задумывался.
Прощение не существовало для таких как он - только выстроенное из кровавой земли чужое будущее.
А строить его оказалось не так сложно. Точнее, не так - чудовищно сложно, но не требовалось ничего невозможного, неподвластного.
Считать, убивать, находить решение проблем.
Латать, кажущуюся бесконечной поначалу дыру в бюджете их деревни и страны, тоже оказалось... Реальным.
Просто он никогда не задумывался об этом с этой точки зрения - и уж конечно никогда не думал, что будет заниматься премудростями учёта.
Особенно сомнительного, который должен был выглядеть как абсолютно чистый.
На словах было проще - и поначалу он и делал как было проще,просто "задания" выполненные им или Конан. Если он - это из Акацуки, действительно выполненные им контакты или же доля дохода. Если Конан - то все прочие сомнительные источники вроде прикарманненой казны заказанного им феодала.
Позже Какузу внёс в его жизнь понятие двойного учета и отмывания денег - Нагато был в чем-то благодарен неуживчивому нукенину, но чаще всего считал его внимательный взгляд над документами отдельным видом пыточной техники.
Впрочем, и при утечках теперь их страна и деревня выглядели самыми обычными и скучными на белом свете.
Словно бы кровь действительно было легко отмыть.
В каком-то смысле и было.
Где-то торговые доходы, где-то переучет, где-то еще какой-то трюк – так, капля за каплей деньги теряли свой темный кровавый след, становясь чем-то, что шло на пользу. С людьми также легко не было – кровь пятнала их куда сильнее и дольше.
Кровь так просто нельзя было смыть даже с детей – но шанс на то был всегда. Он все же воплотил свою идею с приютом – новенькая высотка вписалась в Амегакуре довольно быстро и удачно. Заполнилась – тоже. Сирот войны оказалось немало, и делить их на будущих шиноби и гражданских Нагато не стал. Для детей не было разницы, а юных шиноби все равно ждала Академия со спешно донабранным персоналом – и ответственность.
Возрастной и силовой ценз у них, впрочем, несмотря на чудовищную нехватку кадров был жестким – полноценными шиноби дети становились далеко не сразу, но для тех, кто проявлял себя правила тоже проявляли гибкость в ответ.
Иногда он думал о том, что стоило держать молодых шиноби от сражений как можно дальше. Но их страна все еще нуждалась в защите.
Постепенно они перекатывались из подавления гражданской войны и внутренних волнений на полное закрытие границ и изоляцию. Ситуация казалась чуть безопасней – да и он становился спокойнее. Не принимал теперь каждый труп на свой счет, но и кладбище перестало так стремительно разрастаться.
Детский приют получил корпус приюта для животных и медицинский блок, в академии начал стоиться исследовательский корпус, а он неизменно приходит взглянуть на юных шиноби, отправляющихся впервые за пределы Амегакуре на задания.
Эту привычку давно пора было сворачивать, и в этот раз он решил, что смотрит на них в последний раз. Почему-то знакомая чакра и светлая макушка совершенно не удивили его – словно так и должно было быть, что этот паренек, болезненно похожий нравом на Яхико попадался ему на глаза тогда, когда он к тому совсем не был готов.
Нагато не остановил его,  уже не веря ни чужим богам, ни судьбе, ни знамениям. Знаки смерти давно держали его за руку, а мальчишка был лишь очередной тенью на его пути.
Разница была лишь в том, что этот ребенок не умер бы.
***
Хотя как оказалось, убиться он пытался – Нагато даже не удивился, когда ему на стол лег отчет о том, что на группу генинов в деревне, которая не имела вообще никакой стратегической ценности, напало несколько нукенинов.
Нагато не удивился – но почувствовал глухую ярость.
Конечно, все обошлось легким испугом и мелкими травмами – с генинами был его доверенный джонин, потому что…
Вот как раз из-за таких ситуаций.
Нукенины, кстати, были какие-то залетные, не свои – что делало ситуацию еще более неприятной. Он давно хотел сделать патрульные отряды для границ…
Да и распорядиться убивать всех посторонних без разбирательств следовало еще год назад, а он все тянул.
Имена отличившихся генинов там тоже были неудивительные – одно имя, если точнее. С припиской аккуратным почерком Конан, которую тоже можно было не читать. Он прекрасно понимал, о чем она подумала.
Но разница была – и эта разница пламенем отгоревшего пожара жгла ему не способные чувствовать ладони.
Он видел, как одна и та же история повторяется вновь и хотел кричать.
К чему вся сила, если она не способна остановить это?
Потому, наверное, он и оказывается в комнате этого мальчишки. Потому, наверное, он и помнит его имя и глаза затравленного зверька – кому, как не ему под силу повернуть поток любой судьбы вспять?
Каждая минута, прошедшая со смерти Яхико, вдавливает вопрос «что я могу сделать, чтобы этого не случилось» все глубже и глубже.
Каждая минута повторяет ему ответ – «ты делаешь недостаточно».
Если он скажет этому ребенку, что тот ищет смерти, то услышит лишь возмущение – Ние уверен, что он ищет силы.
Потому говорит он совершенно не это.
- Желаешь убить меня в будущем – научись для начала ценить свою жизнь. Иначе твое время так и не придет, - он отбирает иглу из чужой руки и критически оглядывает рану. Не слишком глубокая, он действительно хорошо справился.
Но…
В чужом взгляде горит все тот же огонь, только теперь – еще более решительный. Нагато понимает, что сам себе растит будущую проблему, но ничего не может с этим поделать. Может, быть может – но не хочет.
- Почему ты не пошел к медику? – он проводит пальцем по краю раны, оценивает насколько плохо она стянута нитками и распарывает их. – Не дергайся и терпи, раз так.
Он забирает аптечку – тут тоже нужно будет заняться переоснащением, но у них так мало ирьенинов, что хоть воруй из других стран – и садится на край чужой постели.

Подпись автора

Вражда неизбежно несет страх и боль обоим сторонам.

О том, насколько у них перегружены медики Нагато знал отлично - порой он был в шаге от того, чтобы поручить Сасори и Орочимару сделать с этим что-то. Однако в педагогическом таланте первого он сомневался, а второго они из Аме выдворили подальше специально для того, чтобы его изворотливость не вышла боком. Она-то все равно выйдет, с этим они как-то даже смирились уже. Но границы были границами, и Змей интересовался не теми вещами, которые можно было ему позволить, потому делать ему в Амегакуре было ровным счетом нечего.
Однако проблему с нагрузкой на медика он понял - а вот продолжение нет.
Дело было вовсе не в том, насколько же мальчик был похож на Яхико - тот пытался храбриться перед ними, боясь, что они окончательно разволнуются, но о том, что окажется слабым в их глазах не думал.
Думал, порой,  сам Нагато - о том, насколько слаб он был, если не мог решить все проблемы собственной страны. Об иной слабости он не мыслил и потому, обрабатывая рану, вопроса не задал - лишь продолжил слушать.
Этот мальчик был подобен угольку, подхваченному из пламени без щипцов - и Нагато наивно удивлялся, отчего ему так ждёт ладонь.
Он мог убивать, мог творить вещи, неподвластные праздному уму, его звали богом, но понять чужую отчаянную решимость он все равно не мог.
Потеряет доверие от того, что получит рану? Они мыслили другими категориями, все они. Его нукенины если и получали раны, то обычно не афишировали это совсем не потому, что на них нельзя будет положиться, нет – дело было в том, насколько они не могли оказаться уязвимыми. Это он понимал, сам скрывал собственную уязвимость за пластами секретов, но на самом деле ее не стыдился – принимал как данность. Ненавидел не то, что оказался в таком положении, терзаемый болью, а то, что не мог получить больше и раньше, и все равно потерял собственную душу. Боль физическая ничего не значила в сравнении с тем, как болело сердце. Здесь, с этим ребенком, который, наверное, вырастет ему во врага, оно болело не меньше, а просто – иначе.
Потому он был здесь.
На вопрос, умеет ли он шить, он не говорит ничего - умеет, мертвая плоть не отличается от живой, а живая плоть была в его руках слишком часто в прошлом. Он вспоминает погибших, убитых, вспоминает об их ранах - и мертвых телах.
Плакать, скорбеть по ним он разучился. Хорошо, у них всегда были небо, обречённое лить слезы вечно. Яхико не любил их страну за вечные рыдания. Нагато – любил ее за то же. Она могла плакать за него.
Он стягивает рану – плотно настолько, чтобы плоть срослась, но не слишком, чтобы осталась подвижность на время заживления. Место неудобное - а Ние активен как шебутной щенок, взятый с улицы в дом. Впрочем, нет - щенки заглядывали в глаза, ища в них любовь. Ние если кем и бы был, то кусачим драным кошаком, что сбегает на улицу из теплых стен.
- Терпи, - повторяет он спокойно. Касается другой ладонью мальчишке под ребром - там и впрямь рисунок на белой коже. Его хочется стереть. Как ни смешно, это не в силах сделать даже Путь Ада. Нагато обводит рисунок кончиками пальцев. Он немного неровный - под черным скрывается шрам. Другой шрам будет змеиться на чудом плече когда-то.
Он проводит прохладной ладонью вдоль раны, проверяя края, а потом сверху мажет мазью. И молчит, хотя отвечать его очередь, безусловно.
Также, как может он и уйти.
Ние не единственный, у кого кожа светлая, почти белая, почти фарфоровая - в их стране слишком мало солнца, сам Нагато давно его не видел собственными глазами, но и кожа Конан - светлая настолько же, как бумага или тонкий шелк.
Яхико был для них лучом яркого рыжего солнца, упавшего на эту землю, чтобы согреть. Даже сейчас его кожа чуть более теплого оттенка, нежели у этого ребенка. Ние похож на фигурку оригами, неудачно сложенную - на ней осталось чернильное пятно. Нагато хмурится этому неясно почему, он и сам не понимает, что ощущает в этот момент.
- С годами этот след пропадет, - говорит он ровно. Не все шрамы ждёт такая судьба, но этот точно разгладится. - А если закроешь рисунком - запомнишь навсегда. Раны – это уроки, но не каждый нужно вбивать на всю жизнь.
Он бинтует Ние, а потом вытирает руки от сукровицы и крови. Лак на его ногтях тоже цвета крови – не яркой, но все же. Он выбрал его, не задумываясь, так часто его руки были в крови.
Она стала почти привычной.
Вопрос ставит его в тупик, опредленно. Дело не в том, что он не знает причины. Дело не в том, что он не может ответить.
Он не знает как.
Он молчит. Дождь отсюда практически не слышно. Но он слышит его у себя, настоящего себя. И знает, что ответа от него ждут.
- Ты должен жить, - это не настоящий ответ, но это правда, правда, которая вырывается у него против желания, потому что именно она отвечает на всю сотню возможных «почему». – На горящую спичку можно положиться лишь на короткий миг. После она прогорит и оставит во тьме.
Он поддается порыву и легко касается светлых прядей на чужой макушке.
- Ты должен гореть дольше, если желаешь что-то изменить. Кого-то защитить.
Нагато убирает руку, думая о том, что это касание подобно попытке поймать поток воды в ладонь. Удержать кого-то от судьбы Яхико. Он думает об этом дольше, чем нужно.
- Почему татуировки? – он спрашивает это от из интереса, но просто чтобы не уходить. Он не хочет уходить. Он молчит дольше, чем нужно, но меньше, чем следует.
- Покажи мне, чему ты научился с огнем, - он делает жест ладонью, призывающий следовать за ним и встает с чужой кровати. В помещении огненные техники не лучший выбор – Ние слишком молод для идеального контроля, в нем много силы.
Он все еще чувствует его чакру как маленький обжигающий огонек. Обратится ли он пламенем?

Подпись автора

Вражда неизбежно несет страх и боль обоим сторонам.

Мальчишка сам похож на всполох огня – искра, поднесенная к сухому хворосту, что вспыхивает в момент. У него природный талант к огню, хорошая чакра, уверенности, впрочем, тоже через край.
Огонь так редок в их стране не просто так. Нагато бесстрастно смотрит за демонстрацией, думая о своем. Стихия для него покорна и привычна, но он никогда не любил ее как следует. Огонь связан с сенсеем, с воспоминаниями о нем, слишком яркими, чтобы отмахнуться и закрыть глаза.
Огонь напоминает рыжую копну волос Яхико – в смерти даже этот яркий цвет будто потерял краски, будто все потеряло.
Он подходит ближе и кладет ладонь между чужих лопаток.
- Прекрати. Тратишь слишком много чакры, - он скуп на похвалы. В отличие от того Нагато, который жил когда-то под этим небом, бог знает цену чакре и бою. Мальчишка избегает его касаний, но сейчас от едва теплой ладони под проливным дождем ему никуда не скрыться. – Пока у тебя ее не так много как у взрослого, ты должен понимать сколько и куда вкладываешь. Контроль важнее силы – пока.
Он вспоминает то, как учил их Джирайя. Сенсей много обьяснял, показывал на примерах – но чаще все давал разобраться во всем сам. Дети становились сильнее, лишь понимая природу вещей самостоятельно. Можно было разжевать им любые основы мироздания, но лишь поняв на собственной шкуре, они росли.
Сенсей не ждал от них многого – только того, чтобы они могли защитить себя и друг друга. Сенсей не ждал, что они смогут изменить эту страну. Быть может, предполагал, но не давал им на то никаких зацепок. Просто учил защищаться… и быть хорошими людьми.
Быть может, для многих того было достаточно.
Нагато убирает руку с чужой спины.
- Тренируйся на озере. И больше медитируй, - все просто, контроль над чакрой на нестабильном и глубоком озере это банальное, но действенное упражнение. Все шиноби учатся ходить по воде и деревьям, это основа основ. Но бой на воде, особенно с чакрой огня – другая история. Длительные тренировки не на земле, а на воде – тем более.
А медитация… огонь, что лежит в основе, казалось бы, самой сути Ние пылает так яростно, что искры летят во все стороны, даже если он того не желает.
Когда-нибудь они обернутся пожаром…
Или потухнут.
Его смерти не хочется так отчаянно, будто Нагато дейсвительно в праве не желать этого. Будто от его рук не умирали десятками, сотнями, тысячами. И будут умирать и дальше.
Мальчишка – такая же слабость как привычка собирать бездомных собак под крышу. Это его страна, его деревня, его дом – он имеет право делать с ними что угодно. Он и делает – однако внутри все равно дрожит неуверенность, которую изживут только годы. Дети, нукенины, бездомные животные – все едино, у него одни слабости. Сломанные и брошенные вещи, выпавшие у мира из рук. Он подбирает их как ребенок собирает цветные камушки, не догадываясь, что будет с нею через годы. Быть может, эти камни окажутся драгоценностями – или бессмысленным хламом.
Он еще жив, хотя пытается отрицать это всеми силами.
Только живые совершают ошибки.
***
На самом деле, ошибок совершает он меньше, чем мог бы – у них случается первый серьезный скандал с Мадарой насчет Акацуки. Амегакуре с трудом перестает кровоточить, и это то, что влияет на него сильнее, чем он мог бы признаться.
Надежда оказывается заразительной глупостью, но она слишком теплая – потому между ними во весь рост становится его дурацкий идеализм.
Идея бороться за справедливость силами нукенинов во многом мертворожденная, но восстановление Аме дает ему надежду – он на что-то способен. Это, конечно, оказывается иллюзией – он больно бьется о первые потери в рядах своих нукенинов, что живо напоминает ему о смертях Акацуки, а их избирательность в заданиях едва не стоит самой загублегнной идеи.
Благо, ему хватает нескольких ошибок, чтобы изменить подход. Он просто взрослеет.
Грязная изнанка мира шиноби постепенно перестает вызывать желание вычитить ее силой, лишь использовать – и вычистить сразу весь мир.
Амегакуре остается его отдушиной.
Не только деревня в целом.
Ребенок, по странному стечению обстоятельств выживший, становится тоже – отказываться от этого становится глупо, потому что он неизменно появляется в жизни Ние.
Лидер из него куда лучше, чем наставник – это непреложный факт, до сенсея ему далеко, не только до Джирайи, но и до самого паршивого.
На Ние он учится объяснять то, что очевидно ему итак. На Ние он учится большему, чем готов обозначить словами.
«Говорить с людьми» - кажется так, это можно назвать так.
Впрочем, повышение до чуунина – а значит, задания за пределами страны – Ние не светит. Он так и говорит ему, говорит это прямо и четко «пока я не решу, что ты готов».
Иными словами – пока я не решу, что ты не погибнешь просто так на миссии. Объективно говоря, задания рангом выше он ему все равно дает, просто… это словно бы черта, которую не стоит пересекать.
Мальчишка, наверное, его проклинает.
Но Нагато уже насмотрелся достаточно перемолотых их миром жизней, чтобы допускать это в собственном доме. Впрочем, они сходятся на компромиссе – Ние получает задачи по способностям. Но не ответственность.
У него все еще есть детство. У него все еще есть шансы свернуть с дороги.
К тринадцати годам, естественно, никто никуда не сворачивает – решимости в нем, быть может, все еще как в Яхико, но в ярких глазах Нагато наблюдает свое же упрямство.
Приказ об отправке на экзамен он подписывает для их команды неохотно, но дольше тянуть смысла нет – Ние уже давно перерос силой товарищей, и это только формальность. Формальность или проверка? Это уже другой вопрос.

Подпись автора

Вражда неизбежно несет страх и боль обоим сторонам.

На вопросы о собственных тренировках – от мальчишки их было немало – Нагато не ответил ни разу. У него обычно получалось все, что касалось техник – если не с первого, то со второго раза, он не испытывал сложностей ни с контролем чакры, ни с ее направлением, и его опыт для обучения молодого поколения решительно не подходил. Не потому что он был так хорош – просто, иные изначальные данные. Эти глаза помогали безусловно, но он почти не пользовался ими когда нужно было – а когда все было уже потеряно, тренировался как проклятый без остановок и передышек.
Дело было не в навыке – он обязан был знать собственные способности от и до. Он обязан был контролировать их от и до, он обязан был, черт возьми, полностью обладать всем, от чего бегал – и заплатил чудовищную цену.
Он ненавидел себя за слабость, но возненавидеть силу даже не пытался – сила есть сила, она не была плохой или неправильной, просто была. Проблему из нее устраивали люди. В частности, он – собственной нерешительностью, глупостью и страхами.
Потому – его личный опыт совершенно не фигурировал в опыте наставничества – хотя… тут нельзя было даже так назвать. Просто божество, которое иногда смотрело за тем, как смертный ребенок пытается отправиться на тот свет.
Наверное, он должен был смириться – мальчик рвался в бой как Яхико, мальчик был талантлив и силен как Яхико. Задачей Нагато было, чтобы он закончил жизнь не от предательства и несправедливости, и стал героем – так, в минуты просветления убеждал он себя. Но, конечно, на голос разума это походило мало, да и не слушал он его.
Дурацкого ребенка – а он все еще был ребенком – нужно было оставить в Амегакуре.
Докладывался Ние ему лично – о смертях и травмах, потому что с его учителем у Нагато был свой разговор, приватный. Он доверил ему будущее их деревни – а в конечном итоге, одно будущее стало инвалидом, другое – трупом. Третье… ну, то, что Ние справится это не было вопросом, но в том не было заслуги их джонина-сенсея. Нагато терпеть не мог того, что доверенные важные вещи портят – а он доверил самое важное, что было в Аме.
Несколько сенсеев он отстранил от команд сразу же – было ожидаемо получить мертвецов, это правда. Но их наставники не сделали все, чтобы этого избежать. Не все, конечно. Были и те, кто выложился, и чьи команды выложились – и все равно лишились члена. Мир шиноби был жесток, к этому нужно было привыкнуть.
Но на самом деле, Нагато так и не смог. Уже столько лет прошло, он легко отправлял собственных шиноби на смерть в том числе – но не привык до конца.
Шиноби - ресурс, но что делать, если ты не хочешь, чтобы они умирали? Конкретные шиноби им прекращают быть или все же нет? У Мадары спрашивать такое бессмысленно - для него сам Нагато такой же ресурс как и прочие, лишь более ценный своей уникальностью. Он лидер лучше, чем сам был Яхико, а Нагато из них вовсе никакой не лидер - он не трогает души так, как Яхико, и не беспощадно-отстранен как Мадара. Это не значит, что он не способен - лишь то, что каждый раз удивляется, не принимая успех как данность. За него могут умереть, по его воле могут умереть, убить - это никогда не перестает вызывать оторопь. Дело не страхе или не в неуверенности, лишь в непонимании - узы, что связывали его с людьми давно были разорваны и обрывки вяло сочились кровью. Но каждый раз протянув очередную нить от своей боли к чужой, он чувствовал замешательство. Но конструкции, сцепленные общими желаниями, болью и горем оказывались крепче любых других.
Впрочем, некоторые нити резали.
Учиха Итачи был отчаянно молод, когда Мадара привел его. Учиха Итачи остро напоминал о том, что мир до сих пор больной и неправильный.
Учиха Итачи резко контрастировал даже с детьми Аме, чье детство изломала война.
Итачи показывал невидимую грань, что лежала между людьми и монстрами.
Пусть в их рождении и были виноваты другие, сами монстры никуда не пропадали.
Сам Нагато тоже был из их числа.
Тем резче бил контраст. Люди - были хрупкими. Люди умирали. Монстры - выживали. И убивали.
Для Нагато все было предельно просто - монстры должны быть на страже. Мира. Порядка. Надежды. Только чудовища могли отпугнуть угрозу - или уничтожить ее.
Ние, хоть и отчаянно пытался доказать, что он такой же, был все же человеком. А люди были смертными – сгорали мгновенно, случайно, отчаянно.
Мальчишка, которому хотели отчаянно подарить детство, принес из Суны смерть. Отложенный яд – такое в Песке любили, он знал, у него был в доступе мастер по таким вещам.
Суна никогда не отличалась честностью, только эффективностью. За это он ценил Сасори, и это же сейчас убивало мальчишку.
Об инциденте ему сказала Конан – потому что по протоколу все случаи отравлений тщательно расследовались, в конце концов, Аме тоже была известна ядами, пусть и не так широко, как Суна. Они в основно предпочитали травить воздух или воду, и в случае диверсии органические местные яды были действительно неприятной штукой. Нагато помнил, какой ужас вызывала у него Ибусе.
И он помнил как раз за разом его призывы разрывали тварь на части, пожирали, травились, но все равно рвали. Раз за разом, но Ибусе удалось сбежать – когда издохла его живучая собака, другие призывы не смогли вцепиться. А он отпустил ее – зная, что когда Ханзо призовет, ответа уже не будет. Интересно, если какой-то наследник рискнет, откажет ли она ему, не желая больше связываться с этим проклятым кланом?
Почему-то вновь подумалось о Ние. Если мальчишке и походил какой-то призыв, то точно не этот.
Что-нибудь яркое. Феникс.
Феникс – символ перерождения, а мог ли мальчик быть перерождением Яхико? Наказанием Нагато, вынужденного вновь и вновь терять его?
Он не знал. Не знал и того, почему пришел в палату, где дежурил бледный наставник Ние – Сецуна.
Ние проснулся… видимо, потому он и пришел.
- Пейн-сама… - Сецуна встревоженно посмотрел на него, склоняя голову ниже. Понимал, что его личное дело теперь точно запятнано – даже не тем, что он почти никого не вернул домой, а тем, что пропустил, не досмотрел, не понял. Они оба знали за Ние привычку игнорировать ранения. А яду – яду много не нужно было.
- Иди спать, - приказал он. Немолодая медсестра, которая явно спешила по коридору сюда же, сурово нахмурилась. Склонила голову.
- Пейн-сама. Прошу простить, - она сдвинула его совершенно бесцеремонно и прошла в палату. Тотчас захлопотала над Ние – что-то про то, что он поранит горло. Нагато тихо прошел следом и прикрыл дверь.
В горле Ние была трубка, которую медсестра убирала весьма аккуратно. Она заменила капельницу, посмотрела на приборы, бормоча что-то под нос. Ее руки засветились лечебной чакрой, порхая над телом на кровати.
После, она подала Ние какой-то настой и перевела взгляд на Нагато вновь. Он подошел ближе, придержал стакан и приподнял Ние под спину, помогая сесть и пить. Медсестра поклонилась ему и упорхнула с грацией, удивительной для ее лет.
Все же, перед медиками у него оставался какой-то исключительный трепет – мало какой шиноби мог распоряжаться богом. Он посмотрел на мертвенного бледного Ние и в мыслях не мог не сравнивать его с Итачи.
Почему-то того тоже легко можно было представить на больничной койке. Сасори из прошлого вот – никак.
Нагато помолчал.
- Я говорил тебе, что тебе рано этим заниматься, - он бы вообще отстранил его теперь. Но… Ние выжил. Он хорошо выживал.
Лучше, чем Яхико.

Подпись автора

Вражда неизбежно несет страх и боль обоим сторонам.

Кто-то чудовищами становится рано, кто-то поздно, а кто-то никогда. Нагато дорого бы дал, чтобы хотя бы в его деревне дети не ставились чудовищами, но и не думать о том, что это ведёт к боли и разочарованию он не мог.
Дело, естественно, было не в рангах. Шиноби жили мало, взрослели рано и со смертью сталкивались ещё раньше.
Нагато потерял родителей примерно в том же возрасте, что и Ние. Убил тогда же. Он все равно остался ребенком, живым, а если бы он стал чудовищем, мертвым внутри уже тогда?
Яхико и Конан не встретились бы с ним - были бы они живы и счастливы или мертвы это бы иной вопрос.
Какой бы стала их жизнь, если бы Джирайя-сенсей учил бы их как шиноби? Убивать. Умирать. Становиться сильнее любой ценой.
Был бы Яхико жив - или мир сломал бы его в очередной раз?
Ние, подрагивающий под его ладонью, был попыткой вновь ответить на вопрос - выжил бы Яхико или нет.  Но мальчик не был Яхико. Его судьба была не судьбой Яхико, и даже если бы она не заканчивалась смертью, она ничего не исправила бы.
Нагато понимал это - но отчаянно не собирался признавать.
Он отставил стакан на тумбу и положил ладонь на макушку Ние, пользуясь тем, что тот слишком слаб, чтобы привычно уйти от этого касания.
Он пропустил сквозь пальцы светлые пряди, а сквозь чужую чакру собственную, наконец взглянув в глаза правде, которую раньше не мог уловить - не был так умел и лишь сомневался.
Да, мальчишка был связан с Ханзо. Тонкая прочная нить тянулась где-то в основании всей его сути - туда, к схожим, но не идентичным. Нагато нужно было много лет, чтобы смириться с этой правдой. Он убил всех и каждого с этой грязной кровью... Но не совсем.
Он пропускает волосы Ние сквозь пальцы, думая о детях. Детях врага, детях его страны, других стран.
О том, что дети вырастают – во врагов, в чудовищ. Иногда, очень редко – в людей. Кем же вырастет Ние?
- Сила не определяет то, кто ты есть. Но она диктует то, что ты можешь сделать, - негромко говорит он, не глядя на Ние. – Слабость – вот, что говорит, кто ты есть, - он переводит взгляд на светлую макушку.
Его сила не говорила ему, кто он, даже его это касалось. Сила просто была – а слабость постоянно указывала, что он слабак, не способный защитить то, что дорого из страха и жалости к себе. Ние испытал это – вряд ли он был так дружен со своими товарищами, чтобы это переломало всего его и из этого гниющего остова вышло чудовище.
Нет, Ние все еще был простым ребенком, потерявшимся и израненным. И во многом это была вина Нагато.
Он пришел сюда чтобы предложить ему перестать быть шиноби. Этот путь он выбрал, чтобы защищать – но защитить он никого не смог, потому… Почему бы не сменить этот путь. Но Нагато понимал сейчас – для Ние нет пути назад. Предложи он ему это – мальчишка вцепится с утроенной силой.
В себя же и вцепится. И закончит в могиле совсем скоро.
Замкнутый круг без смысла, выхода и цели. Нагато сел на край чужой постели, чуть потеснив мальчишку. Касанием ладони заставил его повернуть голову к себе, к плечу. Он был теплым, но Нагато понимал, что говорит практически с мертвецом. Что он за бог, если не способен спасти одного крошечного глупца? Пусть даже такого упрямого и похожего на мертвого друга. Быть может, рок Яхико тянул всех таких же как он на тот свет. Но Ние, все же, не был Яхико. Он был – его. Его находка.
Милосердный ли подарок Каннон – или проклятье за разорение ее храма? Шанс все исправить или очередное разочарование в этом насквозь гнилом мире?
Он не знал. Он не знал, и потому посмотрел в чужие глаза. Искры припорошило пеплом. Этого ли он хотел – встречи с реальностью, с болью, способной заставить даже упрямого мальчишку повзрослеть? Или он хотел оставить его ребенком – вечно?
Какой же дрянной и неправильный был этот мир.
- Ты должен пообещать мне не силу. Ты должен пообещать мне выжить. Если ключом к этому будет сила – пусть. Сила, хитрость, талант – мне плевать. Но ты должен мне, - он прищурился, разглядывая чужие глаза. В них отражался его собственный силуэт. – Ты должен мне свою жизнь, и я не отдавал тебе обратно право ею распоряжаться. Потому – не смей пытаться потерять ее впредь.
Он помолчал некоторое время и достал из плаща плоскую металлическую коробку. Тронул Ние так, чтобы тот откинулся на постель обратно. Хорошо, что спирт и салфетки для него оказались тут, видимо, для смены капельниц.
Нагато действовал с привычной методичностью – в коробке у него были иглы. Он посмотрел на Ние, прикинул что-то – то, как с возрастом изменится его лицо и где именно – и взял его за подбородок.
- Терпи. Это за твои ошибки, самонадеянность и прочие грехи. Это искупление, - он протер бровь Ние салфеткой, дезинфицировал длинную изогнутую иглу второй раз и пропустил сквозь нее чакру, заостряя для того, чтобы хватило лишь одного удара, и это почти не ощущалось. Он придержал чужое лицо одной рукой, а второй ровным почти механическим движением пробил светлую бровь. Если точнее, кожу под ней. Точка входа, точка выхода. Отлично. Ровно. И место удачное – не самое лучшее для синхронизации чакры, но хорошее для маячка. Он вставил украшение в пробитое только что отверстие и закрутил концы.
Это был тот же сплав чакропроводящего материала с куройбо, что и у Конан – пирсинг полностью изолировал любой вред от куройбо в себе, но позволял относительно свободно чувствовать украшение, когда оно касалось кожи.
Он промокнул кровь и серьезно посмотрел в глаза Ние.
- Не снимать. Если будет плохо заживать, сходи к медику, - он не отрывал взгляда, прекрасно зная, что это выдержать непросто. – Я буду всегда знать, что ты жив с помощью этого, - пояснил он, не говоря о том, что всегда будет знать еще несколько веще. Но это – на крайний случай.

Подпись автора

Вражда неизбежно несет страх и боль обоим сторонам.

Сама мысль о том, чтобы к кому-то привязываться была в его случае абсурдной - он словно бы пытался получить больше боли, потому что шиноби было свойственно умирать.  Он и сам был другим теперь, и связи с людьми у него были тоже - и сами люди. Только вот связи оборвать ему так и не удалось - они прорастали порой сами совершенно вне его личного выбора, и подчинялись одному лишь правилу - кому он доверит Аме.
Таких имён было немного - и в конечном счёте их связала всех даже не любовь к родной стране, а понимание насколько же неправильный этот мир. Многие из них когда-то знали его до всего, Яхико до всего. Они не задавали вопросов - они знали почему на их с Конан черных плащах цвели теперь алые облака.
Ние был одним из немногих, кто знал Пейна только как бога, не знал вкуса истинной надежды на мир из прошлого - лишь боль.
С годами в нем оставалось все меньше Яхико, словно подтверждая ужасную мысль, что долгие дожди все же в силах загасить любое солнце.
Словно бы прохладный металл, пробивший его тело, вытянул со временем что-то живое. Что-то, обречённое на смерть.
Нагато не уверен был спасение ли это. Но Ние - жил. И быть может, эта жизнь не была даром богов - эта жизнь принадлежала им двоим, и Нагато не собирался упускать ее.
Он, конечно, следил – не слишком навязчиво, просто ощущая связь, чужую жизнь, местонахождения – словно бился где-то под руками маленький едва теплый пульс. Конан он ощущал как собственную часть, руку, сердце, вырванное из груди – но Ние был просто импульсом, теплый огоньком где-то на периферии сознания. Но – был. И Нагато собирался продлить его существование. Просто потому что это было… символом. Символом, что какие-то вещи можно изменить.
Ние, конечно, с годами получил звание – Пейн, конечно, терпеть не мог повышать людей до момента, когда не был уверен в их выживании абсолютно. Но Ние жил, жил и сражался – и в итоге Нагато сам лично вручил ему приказ о повышении до токубецу, работающего по боевым поручениям. Его внимание было отвлечено от деревни на Акацуки – все же, они начали действовать, наконец, дорога к миру стала прямой и ровной.
Ние было уже достаточно лет, и он достаточно проявил себя – но все равно, стоило Нагато только повысить его, как Сецуна сразу же «обрадовал».
Буквально через месяц с момента, когда Ние был здесь же, в Башне, получая свеженький приказ о том, что теперь он практически самостоятельная боевая единица, он попал как заказ на черный рынок. Вероятно это было связано с первой же миссией в новом статусе за пределами страны – операция была в Стране Гор. Их шиноби наняли в числе прочих для зачистки преступной ячейки, и, видимо, критическая масса заслуг Ние все же перевесила. Он был действительно талантливым бойцом – огненные техники, раздуваемые Ветром, взрывные печати и абсолютно расчетливая жестокая безбашенность.
Он не был похож на Яхико, он был… с решимостью Яхико, горящими глазами Яхико, а эффективностью, схожей с эффективностью любого фанатика, готового на все ради идеи. Нагато ценил его – и теперь, видя отчет, он хмурился.
- Позови его, - распорядился Нагато, скользнув взглядом по Сецуне. После того раза, как тот угробил команду, он словно бы потух – но чем ярче разгорался сам Ние, тем больше оживал его наставник. У него теперь были новые генины, которым он, на удивление, успешно занимался. Это было… отрадно видеть.
Через некоторое время видеть Ние было тоже – он явился быстро, словно не удивился прямому вызову в неуставное время совсем. Давно прошла пора, когда он спрашивал у Нагато их кодовое «почему» - словно ответ он получил с пирсингом в брови и временем, что приглушило алый огонь в его глазах. Сделало его глуше, быть может, но не менее обжигающим.
Нагато без слов дал ему свиток, с которым уже ознакомился.
- Я думаю это признание заслуг своего рода, - протянул он негромко. – Большинство сильных шиноби… или отличившихся… имеют награду за свою голову. Ты, впрочем, сейчас интересен только черному рынку. И это может быть проблемой.
Он задумался.
- Обычно тех, кто попал недавно – а значит, отличился недавно и еще не очень опытен, стараются убить быстро, - он говорил со знанием дела, задумчиво разглядывая Ние. – Награда за тебя стоит крупная и тебя хотят живым. Это необычно – потому что чаще всего достаточно тела. Так что… У тебя будет задание. Ты должен попасться им. И я хочу узнать, кто это и что им нужно. Возможно это связано с чем-то в прошлых заданиях. Или это это… старые, старые корни, - он помолчал. – Относительно недавно я нашел и убил одного давнего врага – правую руку Ханзо. Последнее время он скрывался в одной деревне с помощью мощных гендзюцу, и наши информаторы не могли его найти. Я полагаю, что все его соратники мертвы, но – выжечь гнилые корни непросто.
Он посмотрел Ние в глаза, когда тот поднял голову.
- Я думаю, ты понимаешь, от чего я предполагаю связь с нашими врагами. Если они знают о тебе… У тебя есть характерные техники, - он пожал плечами. Он сам дал Ние свитки с ними. – И общее сочетание факторов. Потому – давай проверим, - он не стал говорить, что пойдет за ним сам, чувствуя, где именно будет Ние как никто. – Ты давно просил индивидуальную миссию ранга S.

Подпись автора

Вражда неизбежно несет страх и боль обоим сторонам.

- Я дам наводки, - Нагато пожал плечами, скользя взглядом по Ние, который склонил голову перед ним. Он склонил голову набок, словно бы чуть не понимая, о чем речь.
Они в рамках Акацуки работали с черными рынками и выяснить все хвосты было не так уж и сложно.
Информационная часть его не слишком волновала - на самом деле, у Акацуки было достаточно ресурсов выяснить кто конкретно разместил этот заказ и подготовиться. Они не работали вслепую обычно, хотя порой и не проверяли - даже если само задание было ловушкой, они брались, просто глупцы платили сторицей. Но он все равно аккуратничал и проверял, если была возможность и время. Брокеры эти особенности знали, и обычно передавали задания с пачкой заметок и информации.
Но сейчас это пришло от разведки Аме и потому и вполовину не было такое детальное, как нужно.
Нагато забрал свиток и пробежался по нему взглядом сам.
- Дай разведке несколько дней.
Нормальных указаний на нем не было, но это был и не оригинал заказа. Не было даже печатки принявшего брокера, что сократило бы поиск. Стандартная копия для охотников, минимум деталей о том, где сделан заказ потому что его примет любой черный рынок. Аме была официальной деревней, потому, естественно, официальным шиноби преступность ничего не сообщит, это все будет долго и нудно и определенно вскроется.
Потому официально он заходить даже не собирался. В Стране Рек у них была небольшая банда головорезов под Акацуки с сомнительной дисциплиной - нужно было все равно пошерстить. Ние отлично подходил под цель, которую эти ребята могли взять на себя - у них немного было сил и много гонора. Так что не удивительно если кто-то из них придет расспрашивать про "свежее мясо". А там уже шиноби Аме подрежут особо болтливые языки. В таких мелких преступных единицах Нагато не любил как раз этот фактор гонора.
Конечно, там прокладка прокладкой погоняла - у них под всякую мелкую нестабильную шушеру был отдельный синдикат выведен,но все равно, и в преступном мире, и среди шиноби ценились те, кто умел молчать.
Именно потому он лично накладывал гендзюцу на всех своих шиноби – и именно потому они редко выпускали несовершеннолетних за пределы страны. Сначала – стабильность, подготовка, в том числе психологическая. Они ценили больше статистики выполнения миссий тайны своей деревни – и потому его шиноби, даже генинов, было сложно разговорить, сложно сломать, сложно выбить из них что-то.
Возможно, конечно – и потому низшие ранги редко покидали страну.
Но к Ние в этом вопросов не было – Сецуна, каким бы не самым блестящим он оказался наставником, вот это дело знал очень хорошо – он вообще начинал в их дознании, пить, правда, начал там же, потому и его перевели в наставники. Но то, что готовить он умел было неоспоримо.
Так что даже если бы Ние попался совершенно случайно – вот за что, так за его умение молчать и верность Аме, Нагато не переживал совсем. Удивительно, с учетом того, что сам Ние знал о своих корнях и о том, что Нагато сделал с его семьей. Но его семьей давно стала деревня.
Не только она… но об этом сам Нагато предпочитал не думать. Равно как и о том, что его участие вообще-то было излишне.
Ние был хорошим бойцом и крепким шиноби. Сецуна как боец тоже не вызывал вопросов, и если прикрепить к ним двух АНБУ с нужной специализацией, личное присутствие божества даже для поиска «пропажи» было бы совершенно лишним.
Более того, там и угрозы подобного ранга быть не могло – да, необычно, что его шиноби кто-то хотел живым, но случалось всякое.  Ние не был каким-то сверхценным активом деревни, а угроза – даже если говорить о каких-то недобитках из сторонников Ханзо, даже в теории не была настолько серьезной. Он сам не был милостивым божеством, которое не могло пройти мимо бед своей деревни – он, конечно, не мог, но более глобально. Для какого-то исключительно стратегически ценного – другое дело, но таких было немного. Для любого шиноби – очень вряд ли.
Но Ние – тут было другое. Ние был его, он не отдавал эту жизнь никому и отдавать не собирался. Он был его шиноби – но работало то, что он был его собственностью. Его, если угодно, подарком небес.
Нагато не любил упускать свое. Даже в теории.
Ние… был талантливым. Будущим их страны. Их деревни. Нагато уже не видел в нем Яхико – Ние не был Яхико больше. Ние был его – он видел попытки быть похожим на него самого, попытки понимать его.
- Подготовься. Я думаю, у тебя есть минимум три-четыре дня на тренировки, - он глянул на Ние, а потом тот сказал то, то загнало Нагато практически в ступор. Праздник? Да, действительно, был праздник… Кажется.
Праздниками, которые волновали его, был так называемый День Ангела – день рождения Конан… и Яхико, день окончания тирании Ханзо и, собственно, все. Все прочие местные он не трогал – но и не отмечал особенно. Даже сегодня он не останавливал дождь – был будний день. Но да, был праздник. Фестиваль бог Эбису. Не то чтобы он широко отмечался в Аме, все три дня – но первый день считался праздничным, и в него чествовали торговцев.
В богов удачи у них в стране верили, в конце концов.
Нагато пожал плечами.
- Это праздник для других, - ответил он чуть задумчиво. Удача не была его спутницей всю его жизнь, в конце концов. Сколько бы он сам не молился.
Он помолчал еще какое-то время.
- Ты тоже не на празднествах был, - он сделал Ние жест следовать за собой. Они поднялись на несколько уровней Башни, до архива, в который, вообще-то по допуску Ние еще было нельзя. Но барьер пропускал его, чувствуя чакру самого Нагато в пирсинге.
Нагато повел его в сторону выхода под небо – в стеклянной стене был выход на широкий балкон, один из немногих в Башне в принципе. Он вышел к парапету, вгляделся в город под ними. На площади было много людей, он видел огоньки их чакры.
- Почему ты не там? Если не говорить о моем вызове, - он перевел взгляд на Ние. Он начал складывать печати. Сложив печать змеи, он сосредоточился, останавливая капли дождя. Все равно он оставит потом дольше, когда они отправятся с Ние – так что пусть сейчас не идет несколько дней.
Он встряхнулся от воды и убрал промокшие волосы со лба.

Подпись автора

Вражда неизбежно несет страх и боль обоим сторонам.

Нагато медлит пару мгновений, слушая Ние. Жаль, что он желает все же присоединиться к празднествам, однако он его не винит - жить одними тренировками сложно в молодости.
Впрочем сам он жил только этим, и ему сложно понять - равно как сложно ему понять противоречивость чужих фраз.
С опозданием он осознает что, возможно, его фраза звучала как приказ.
- Иди, если желаешь, - роняет он ровно, но оставляет вот эту лазейку. Больше для себя.
Он опирается на перила локтями и смотрит вниз, на Амегакуре. Для них он божество, не знающее страха и сомнения их вечный защитник. Для Ние тоже - в конце концов, он доверил ему собственную жизнь и больше ни разу не усомнился что он, Нагато, имел на это право.  Ние не был как-то исключительно ценен или исключительно верен - он, конечно, был, безусловно и за годы в верности его не было сомнений и к ней не было вопросов. Как к верности ему, так и Амегакуре. Это было логично - все вопросы были давно заданы и самое худшее он уже сделал. В Ние он не сомневался ни на миг. Но... Наверное, не мог относиться к нему также, как к другим. Даже если кто-то из них тоже был на его глазах с детства. Может быть, дело было в крови,что текла в его венах. Он не говорил об этом ни Конан, ни старшим джонинам, так что если кто-то что-то и подозревал - это было всего лишь схожестью в их глазах.
- Приходи через три дня сам, - его движение почти незаметное. Он не шевелится практически, смотрит вниз, думая о том, что чувствует себя бесконечно оторванным от того, что происходит там, внизу. От Ние, впрочем, тоже – их разделяет не только стена дождя, заставляющая промокать сейчас насквозь, хотя вот к этому привычны они оба.
Он – и вовсе ничего не чувствует.
Он хотел бы. Наверное, единственное, что он ощущает сейчас – это чакра. Чакра Ние, теплая, словно огонек меж ладоней. Это ощущение он не забудет и через годы. Сколько бы их ни прошло – первое впечатление не смазывалось дождем, не растворялось. Он думает о том, что с удовольствием бы сейчас прикоснулся к светлой макушке как раньше.
Услышал бы вопрос «почему» - на что угодно. Например, почему он молчит. Почему он прогоняет, хотя желает, чтобы Ние остался.
Однако он не может. Эта жизнь, которую забрал он у богов – отобрал у богов, получил в дар – эта жизнь все равно жгла ему руки как уголек, как искра, отлетевшая от костра. Когда-то это пламя пожгло все его жизнь.
Когда-то солнце – солнце, которым был Яхико - согревало. Даже пепельную пустоту, которая осталась от его души.
Ние не был солнцем – он был хмурой тучей, скрывающей внутри грозу. Но это было – его. Его гроза, его тяжелые тучи.
Он отталкивается от парапета и подходит ближе. Называть Ние своим учеником или подопечным – глупо. Называть его кем-то еще своевременно. Но – у него были доверенные лица. Шиноби, в чьих сердцах и мыслях он был уверен. Шиноби, кому он верил.
Ние он верил.
Какое-то время он смотрит в лицо молодого шиноби, останавливает взгляд на пирсинге в его брови. Он чувствует каплю собственной чакры в металле. Это успокаивает.
- Иди, - повторяет он, так и не остановившись надолго, проскальзывает мимо него и рассыпается каплями дождя, применив шуншин. Он оказывается куда выше, на одном из своих любимых мест, где можно долго смотреть на Амегакуре под ним. Когда Ние выйдет на улицы – даже если он не увидит, он ощутит его.
Дождь в его глазах продолжает выглядеть как мерцание бесчисленных десятков светлячков, танцующих в серой пустоте.

Когда Ние приходит к нему через три дня, они уже готовы – и Конан в курсе, и он сам уже получил массу информации. Три дня это много, если твои шиноби лучше в разведке, чем в бою – шиноби Амегакуре гораздо лучше в том как информацию собрать нежели в том как кого-то победить. Ние выбивается из них, но это приятная разница.
К тому же, у него в распоряжении широкая информационная сеть Акацуки – и если честно все, что он мог накопать даже в теории, он получил на руки уже тем же вечером. Потом еще кое-что долетело.
Его изначальное предположение было верным – это действительно остатки остатков. Следы Ханзо, и то, что Ние выжил они знать не должны бы. Это странно, по его стилю боя можно было догадаться… Но не настолько.
У него не было даже фамильного призыва, в конце концов.
И все же, каким-то образом… Сенсорика?.. Вряд ли. Даже он сомневался, а такого уровня сенсоры вряд ли были рядом с Ние… или были?
Или было что-то еще?
Или… те женщины, которых он пощадил ради детей? Вот это предстояло действительно выяснить. Он убил Кандачи и его приспешников – но видимо не до конца. Хвост вел к отступнице Хисаме, по крайней мере, ее видели. Что же хотели они от Ние? Он помнил ее, она не выглядела как ярая сторонница режима Ханзо.
Хотя… она сбежала. В любом случае, информации были слишком мало, чтобы однозначно ответить на вопрос – зачем.
Нагато повернулся к Ние – дал ему папку с информацией – все, что они собрали. Кивнул Конан – они обговаривали последние детали его отлучки из Амегакуре.
- Выступаем вечером. Мы должны за ночь добраться до пограничной заставы, там засветишься, далее – попадешься одним там охотникам за головами, которые взяли задание. Они достаточно безобидны, так что особенно не сопротивляйся. Покажешься на глаза, сыграешь пьяного на постоялом дворе. Я буду следить.
Нагато посмотрел в чужие глаза, акцентируясь на последнем.

Подпись автора

Вражда неизбежно несет страх и боль обоим сторонам.

Сэцуна, быть может, не пользовался какой-то особенной милостью от лидеров Амегакуре, но все же знал он Пейна достаточно времени, чтобы иметь возможность судить о его отношении к Ние. Да и в целом. С годами его характер не становился легче, и не сними наставник  с подопечного печати, ждало бы уже не легкое беспокойство от остаточного следа чакры, а нечто куда более серьезное.
Нагато, впрочем, ничего серьезного не видел и даже не предполагал - иначе Ние не отделался бы просто долгим взглядом. Смерть подопечного или что-то подобное Нагато не рассматривал в принципе - он чувствовал его и он был достаточно силен, чтобы никогда не позволить кому-то для себя ценному пострадать. Это был нонсенс - и потому страх не сковывал его, он мог позволить себе любые риски, абсолютно уверенный в собственной силе... И способности переломить мир.
Но где-то глубже всегда жил страх, но чем меньше походил Ние на Яхико, тем меньше вспыхивал этот страх.
Наверное, в какой-то момент пирсинг, продетый в чужую плоть, разорвал проклятье – для Нагато все виделось именно так. Вечные дожди затушили бесстрашное пламя, и Ние стал из того огненного безбашенного ребенка шиноби Амегакуре. Огонь, сверкающий в его душе, угас, Нагато будто бы выпил из него капли тепла…
Но он по крайней мере, был жив. И будет жить.
Здесь нужно было отметить – хочет того он или нет – но Нагато не стал. Ние больше не был тем безбашенным ребенком, жизнь которого Нагато отобрал для себя, потому что ребенок не мог распоряжаться ею как следует. Сейчас жизнь Ние была в руках Ние… но порой все равно оставалась в его собственных.
Вот как сейчас.
Он кивнул Ние, не особенно возражая против его плана.
- Хорошо, будем ловить на живца сразу отсюда, - он перевел взгляд на Конан. Он не планировал брать много других своих тел, но на всякий случай планировал держать Чикушодо относительно неподалеку на птице. Он не предполагал какое-то серьезного сопротивления со стороны противников, но перестраховывался несколько – причина была до элементарного проста. И она стояла сейчас около него.
- Можешь выдвигаться.
Он внимательно проследил взглядом за Ние. Когда юный шиноби ушел, Тендо с Чикушодо вышли к одному из выходов под небо. Чикушодо сложил печати, и они оа запрыгнули на огромную птицу. Нагато в целом не любил испольовать призывы лишний раз, но сейчас это вполне было оправдано. Он использовал эту птицу когда нужно было скрытно перемешаться несколькими телами.
Мертвым было не холодно, а сенсорика позволяла ориентироваться над облаками. Ну и в целом, больше Риннеганов… Все же, в птичьих глазах он оказывался особенно полезен. Но сейчас ему в принципе не нужно было глаз. Точка чакры Ние в его сознании светилась маяком, он бы ощутил ее и на другом континенте. Потому они поднялись сразу и очень высоко, за низкие дождевые облака и вынырнули над ними. Нагато любил наблюдать за закатом – этот был пастельно-розовый, и даже не алый. Хорошо. Если Ние и был отмечен богами, то богом очень конкретным.
На птице он быстро нагнал яркую точку чакры и сложил печать, концентрируясь на том, чтобы охватить как можно большее пространство. Он не чувствовал никого, кто выдвинулся из Аме по той же дороге, но это могло быть и птицей. Или какой-то иной вариант. Он склонил голову набок, открывая глаза. Ничего.
Но это ничего и не значило. Конан займется этим внутри Амегакуре, он мог доверять ей. Но если кто-то двинется… что ж, это будет сложно пропустить. Он не думал ни о чем излишне конкретном – ни о том, что это было первое задание Ние, ни о том, что в их стране все еще остаются щупальца гидры, которую они никак не могут добить. Следы Ханзо… сколько времени должно пройти, чтобы все следы его были выжжены?
Нужно ли было убить вообще всех? Включая Ние?
Да нет, смерти тут уже не помогут. Все эти жизни легли в основание моста, который вел эту страну к миру. Но он не думал о том, что Ние станет еще одним камнем в опорах этого моста.
Но нет, Ние также вел их страну к миру как и они. Если у Нагато что-то в жизни и вышло, так это убедиться, что его шиноби верны их стране, их деревне. Не личной власти или образу, пусть и божественному. Шиноби Аме останутся в Аме. С Аме. Ние был живым доказательством этого.
Как он и говорил, они достигли границы – кроме него Ние никто не сопровождал, однако Нагато отметил, что стоило ему пересечь границу и углубиться в страну Рек, как за ним сразу же закрепилась слежка. Он не был уверен – не охотники ли это за головами, которым информацию слили уже они сами, оставалось только следить. Чакры он не знал, да и шиноби были очень разномастные. Он отслеживал их количество и направление – но, видимо, все же из Аме утечки не было и это были те самые охотники, нанятые ими. Хотя… тут был вопрос, они договаривались на таверну… хм.
Он передал информацию Конан – в Аме должны были подхватить расследования она и Сэцуна. Она, впрочем, должна была проверить и джонина. Хотя в нем Нагато был достаточно уверен, но лишняя вежливая проверка никогда не лишняя.
Как и было оговорено, на Ние напали на постоялом дворе – и вот это уже Нагато не понравилось, потому что чакры, что следили за ним, так и продолжили следить, а не присоединились к нападавшим. Значит, были не вместе. Нехорошо.
Он передал Конан, чтобы в приоритете искала утечку – в лучшем случае, его шиноби кто-то сливал просто так, сам. В худшем… было в худшем.
В худшем это были следы противников его режима.
Но он полагал простую выгоду – Ние не был так важен, чтобы не избавиться от него. Разве что кто-то прознал про их личные отношения… Впрочем, Конан найдет если есть что искать.
Нагато переключился на слежку полностью, запомнив все замеченные сигнатуры. Так, теперь нужно было следить куда они потащили Ние.

Подпись автора

Вражда неизбежно несет страх и боль обоим сторонам.

Короткое напряжение чакры, ее движение - все это складывалось в картину быстрее, чем мог воспринимать Ние. Нагато наблюдал, стараясь держать под контролем собственный порыв вмешаться. Не его время, и ситуация была относительно безопасна. Ни Тендо, ни Чикушодо, сидевшие на широкой спине призыва, не изменили позы. Огромная птица продолжала скользить над облаками почти бесшумно, позволяя воздушным потокам нести себя вдоль границы. Внизу, под серой пеленой, уже разгорался бой, а отсюда мир выглядел настолько спокойно, что почти невозможно было поверить: где-то внизу мальчишку сейчас окружали люди, которым приказали взять его. Ладно, не мальчишку. Для мира Ние уже давно был шиноби Амегакуре, для Нагато… ну, даже если он и остался тем ребенком, что был упрямым обжигающим огнем – что с того?
Ние давно вырос. Вопрос был только в том, успел ли вырасти сам Нагато достаточно, чтобы позволить ему рисковать. Пока ответ был неутешительным.
Он чувствовал каждое колебание чакры подопечного слишком отчетливо. Одна сигнатура чакры противника держалась сильно дальше остальных и почти не двигалась. Вероятнее всего, сенсор или координатор. Еще двое оставались по краям поселка и не вмешивались. Группа, напавшая непосредственно на Ние, действительно выглядела отдельной.
И это Нагато нравилось все меньше.
Он первоначально ожидал простую схему: вбросить информацию, дать охотникам увидеть цель, позволить им схватить Ние и довести до заказчика. Понятно. Логично. Управляемо. Теперь же получалось, что за одной приманкой тянулись минимум две сети. И неизвестно, сколько еще нитей скрывалось дальше. Ладно, и не такое перекапывали.
Чужие чакры в поселке двигались слаженно. Сработанная группа. Ну, тем проще будет Ние убедительно сдаться. Один атаковал, второй закрывал направление отхода, третий постоянно держал дистанцию. Подготовились. Знали способности Ние?
Нагато сосредоточился и передал Конан все, что пока собрал. Нагато смотрел на бой практически со всех сторон сразу.
Часть изображения давал Риннеган птицы, когда та проходила над разрывами облаков. Остальное он собирал сенсорикой: чакра заменяла движения, вспышки техник рисовали пространство, а знакомый источник Ние оставался центром всей картины. Первый противник попытался зайти справа.
Ние встретил его огнем.
- Осторожнее, - почти беззвучно произнес Нагато. Пламя взметнулось между старыми домами и лизнуло мокрые стены. Чужая чакра резко ушла вниз - противник нырнул под линию атаки, используя землю, и уже через секунду другой источник появился почти вплотную к Ние. Нагато прекрасно понимал разницу между логикой и телом. Логика говорила: все идет по плану. Противники используют ограничивающие техники. Смертельных атак нет. Ние должен позволить себя схватить.
Тело, которое находилось далеко в Башне, реагировало иначе. Но Нагато еще хорошо контролировал себя. Он слишком силен, чтобы разыгрывать роль скрытого сопровождающего после того, как вмешается. Стоило Пейну показаться над поселком - и никто больше не поведет Ние к заказчику. Они либо разбегутся, либо умрут, либо уничтожат информацию прежде, чем Нагато успеет что-либо получить. Ние бился хорошо. Нагато невольно почувствовал что-то похожее на гордость.
Ние не мог внезапно превратиться в беспомощную жертву после того, как минутами демонстрировал характер. Его знали как шиноби Аме. Возможно, знали больше. Если он сдастся слишком быстро, это станет подозрительно. Но Нагато хотелось, чтобы он был чуть менее убедителен. Он начал классифицировать противников. Первый - Футон, вероятно, уровень чунина. Второй - ближний бой. Третий использовал сенбоны и держался на средней дистанции.
Четвертый пока почти не вступал, но формировал барьер. Они знали, что Ние мог быть под наблюдением. Или просто перестраховывались? Барьер мог спрятать и захватить… Но для него это не было угрозой для него, он видел и чувствовал сквозь него. Охотники действовали профессионально, но следил он в первую очередь за внешними точками чакры. Не завязалась бы потасовка пока Ние захвачен. Наблюдатели по-прежнему не двигались. Итак, теперь Ние должен был аккуратно попасть в плен. Потащат его, вероятно, на территорию Страны Огня.

Подпись автора

Вражда неизбежно несет страх и боль обоим сторонам.