Каждый год в этот день неизменно сияло солнце - Нагато останавливал дождь, по плану или нет, но в Аме этот день отмечали как "день Ангела" примерно с третьего года их здесь власти.
Традиции удерживали людей от безумия, но эта традиция по большей части нужна была исключительно ему самому. С этого дня он старался переносить все, что было связано с кровопролитием, и в целом...
Он старался. Старался хоть немного имитировать жизнь, хотя бы один день в году.
Хотя бы чтобы отметить, что он выполнял волю Яхико ещё один год.
От обязанностей глав деревни и страны, конечно, не спасал никакой праздник - но у Конан был ее законный выходной в этот день, так что он только оставил цветы у ее постели и ушел заниматься бесконечными бумагами.
Бумаги, между прочим, теперь приходили не только с двух привычных каналов, но к ним добавились и бесконечные донесения шпионов и прочие заметки о чужих деревнях, джинчурики и прочем несомненно важном, но отнимающем прорву времени.
Учиха традиционно пропадал на этот день и пару следующих, потому Нагато даже не надеялся, что кто-то облегчит его участь разбора и сортировки конфиденциальных материалов - и что оторвётся от дел он в принципе раньше вечера.
С другой стороны, он всегда давал Конан в ее выходной полностью свободное время. В том числе, свободное от него и его присутствия, хотя по-настоящему в Аме освободиться от него было невозможно. Конан не могла и вне Аме – пирсинг на ее теле всегда содержал его чакру, но тем не менее Нагато, пусть и с усилием, вспоминал что такое личные границы.
Подарки Конан он оставлял как обычно там, где она могла наткнуться в своей обычной жизни - в этот раз это было расшитое многослойное кимоно и украшения для волос - то, что она вряд ли бы надела повседневно, но красивые вещи он дарил ей регулярно по поводу и без. Драгоценности в том числе – наверное, пытался искупить это за себя и за Яхико. Они как-то обсуждали мальчишками, что подарить Конан – и оба сошлись на том, что хотят дарить ей жемчуг. Им, детям, казался эта невиданная вещь казалась исключительно красивой и подходящей Конан. Уже после, впервые увидев этот самый жемчуг вживую, Нагато думал, что только взгляд ребенка мог превратить его во что-то неземное и достойное Конан.
Полезным подаркам тоже находилось место - он находил то, что могло ей помочь, иногда даже везло и это касалось техник. В этот раз, впрочем, к полезному относилась коробочка с несколькими видами лекарственных травяных настоев и чаев.
Нагато любил быть рядом с Конан в редкие моменты умиротворения. Жизнь переставала казаться однотипным кошмарным сном -  и наверное потому, он прикладывал все возможные усилия, чтобы вырвать ее из их бесконечной рутины, где они правили страной, деревней и нукенинами, ежедневно сталкиваясь с изнанкой мира шиноби.
Наверное, никакой разум не выдержал бы постоянной боли – они и не выдержали, во многом сойдя с ума, во многом став изломанной пародией на самих себя.
Они словно бы договорившись без слов, никогда не праздновали день рождения Яхико в этот день – только Конан, потому что мысль о том, что он никогда не повзрослеет в эти моменты становилась слишком тяжелой.
Яхико всегда был с ними, но тень его в этот день немного отступала в сторону, будто бы призрачно касаясь их ладоней.
В конечном счете, бумаги могли и подождать – самые горящие задачи он раздал, Акацуки и шиноби Аме миссиями нагрузил.
Конан и ее чакру он чувствовал как маленькое сердце, что билось прямо внутри его восприятия – это мало чем отличалось от ощущения чакры в Путях, с одной, но огромной поправкой – Конан была живая. И ее жизнь он чувствовал так ярко, запертый в собственной импровизированной тюрьме из тишины, что было больно.
Он обязан был сохранить ее жизнь, но они все были мертвыми отчасти – Риннеган давно отправил его за грань, а он невольно утащил туда за собой всех остальных.
Но по крайней мере в этот день…
Он чувствовал Конан на вершине Башни, в его личных комнатах – он любил смотреть на Амегакуре оттуда, сидя на языке статуи, возведенной в его же честь и, наверно, заразил ее этой привычкой.
Потому он совершенно не удивился, поднявшись и увидев ее там же, ровно на том же месте. Солнце медленно заходило, выхватывая ее фигуру золотистым светом, четко очерчивая силуэт, но не позволяя видеть лицо. Он подошел ближе, привычно сел рядом – Конан чувствовала его тоже, они были связаны неразрывно, а потому он так и не сказал ни слова.
Лишь обнял ее одной рукой и ткнулся лбом в ее плечо. И все еще молчал. Закат разгорался ярче. Их деревня выглядела удивительно спокойной, тихой. Постепенно с площади в водух поднимались бумажные фонарики, они были белыми, а некоторые – расписанными яркими красками их, видимо, делали местные дети, которые еще не понимали прелести простой белой бумаги.
Он осторожно приподнял Конан за подбордок, поворачивая ее лицо к себе и посмотрел в глаза. Как же он надеялся, что она не плакала.
В мыслях всплыл привычный вопрос «можно?», но он не задал его, лишь потянулся к ней и осторожно, невесомо, коснулся губами ее губ, слабо ощущая собственную чакру в пирсинге под губой. Коснуться ее на самом деле хотелось до боли – но он не мог. Не имел права на это, не только возможности.
Нагато поцеловал ее, не дожидаясь ответного движения и провел ладонью по ее щеке, не позволяя отстраниться – мертвым не нужно было дышать, потому он ориентировался больше по Конан. Касание губ, языков – он ощущал это очень смутно, и в обычной ситуации этого было достаточно, но…
Он не позволил себе думать об этом больше и отстранился немного, сильнее, чем отстраняются очень влюбленные люди.
- Извини, - проговорил он легко, чуть опуская глаза. Извинялся и за непрошенный поцелуй, и за то, что они прожили очередной год лишь вдвоем, и за то, что не мог подарить ей день, свободный от боли… И от себя тоже. Он пытался – и каждый раз отчаянно тянулся к ней, словно пришитый.

Подпись автора

Вражда неизбежно несет страх и боль обоим сторонам.

Солнце медленно тонуло за горизонтом, окрашивая Амегакуре в теплые, почти нереальные оттенки золота и розового. Внизу с площади продолжали подниматься фонарики, ветер уносил их все выше – Нагато полагал, что они опустятся где-то на озеро. Они парили в воздухе, словно души, которые наконец-то обрели свободу хотя бы на один вечер.
Он осторожно переплел свои пальцы с пальцами Конан. Ее кожа была теплой, мягкой. Он чуть сильнее сжал их в своих, но все равно нежно, практически благоговейно. Он поднес ее руку к своим губам и коснулся кончиков пальцев. Поцелуи были едва ощутимыми, словно дыхание ветра. Он задержался на миг, чувствуя тепло, тень его.
Ты должен был быть здесь. Держать ее за руку вместо меня.
Для всей страны это был День Ангела. День солнца, день надежды, день, когда даже небо Амегакуре позволяло себе улыбнуться. Люди запускали фонарики, писали на них мечты, грехи, пожелания своему богу. Они праздновали мир, который он им подарил ценой всего, что когда-то было в них живого. Но для них двоих - для него и Конан - этот день всегда оставался днем траура. Каждый год они отмечали не победу, а еще один год без Яхико. Еще один год, в котором они продолжали жить вместо него.
Нагато молчал. Он просто держал ее руку, словно боялся, что она растворится в золотом свете заката. Его большой палец медленно поглаживал ее кожу, рисуя маленькие круги. Нежность всегда давалась ему тяжелее всего. Разрушение было простым: толчок чакры, движение руки, и мир рушится. А вот это требовало чудовищной силы, бесконечной точности и контроля. Он ненавидел это. Ненавидел, потому что каждый раз, когда пытался быть нежным, чувствовал, насколько несовершенен. Насколько далек от того человека, которым должен был стать.
Он поднял свободную руку. Легкий толчок чакры - аккуратный, почти ювелирный - и один из фонариков, плывущих в воздухе, плавно изменил траекторию. Белый, с тонкими золотыми линиями, он медленно опустился к ним, словно ведомый невидимой нитью. Нагато поймал его на ладонь, стараясь не помять тонкую бумагу. Фонарик был еще теплым от солнечных лучей.
Внутри, прикрепленная к каркасу, трепетала маленькая записка-оригами в форме ангела. Нагато отпустил ладонь Конан и осторожно развернул ее. Почерк был детским, неровным, но старательным:
«Тенши-сама, пожалуйста, пусть мама больше не кашляет кровью. И пусть папа вернется с миссии. Я нарисовал для тебя цветок.»
Ниже - корявая картинка: желтый круг солнца и красный цветок с огромными лепестками. Нагато долго смотрел на записку. Потом молча передал ее Конан. Он смотрел на то, как золотой свет заката ложится на ее ресницы, на то, как едва вздымается ее грудь от дыхания. Он думал о том, сколько таких записок поднимается сегодня в небо. Сколько людей верят в них — в него и в нее. И сколько из этих мечтаний они смогут исполнить, прежде чем мир снова потребует крови.
Легкое движение чакры - и фонарик снова поднялся вверх, присоединяясь к остальным. Нагато проводил его взглядом, пока тот не растворился среди сотен других огоньков.
Он повернулся к Конан обратно. Его рука легла ей на талию, притягивая ближе. Лоб прижался к ее виску. Он вдыхал ее запах, чувствуя, как чакра в пирсинге под ее губой слабо пульсирует в ответ на его присутствие.
Внутри все болело. Физическая боль давно смазалась, хотя он бы дорого дал хотя бы за день без нее, но сердце болело глуше. Болело то, что осталось от души. Он думал о Яхико: о его улыбке, о его голосе, о том, как он всегда умел заставить их поверить, что мир можно изменить добром. Теперь они меняли его кровью. И каждый его день рождения напоминал, насколько они далеки от того, кем хотели быть.
Каждое касание было медленным, почти ритуальным.
- Разве это создал я? – он качнул головой, не соглашаясь с ней. – Разве это создал я один? – поправился он. – Ты всегда была со мной, - он не стал говорить, что просто воплощал мечту, что оставил Яхико. Яхико желал, чтобы их земля перестала плакать, а он заставил ее круглосуточно рыдать. Ему не было прощения ни в одном из миров.
Он замолчал. Внизу продолжали подниматься огоньки. Дети смеялись. Кто-то пел. Еще один год, в котором они продолжают нести этот груз вдвоем.
И она всегда пыталась сделать его ношу легче. А он – всегда боялся, что это раздавит ее, разрушит. Сомнет как бумагу.
В небе парили сотни бумажных огней. И в этот момент Нагато позволил себе поверить, что хотя бы один из них - их общий - долетит туда, куда нужно.
Порыв ветра рванул фонарики ввысь, сорвал цветок из ее волос, и он перехватил его, пока ветер не унес его прочь и улыбнулся чуть виновато. Ветер был его стихией, но такие его шалости были не подвластны ему, сколько бы богом его не звали.
- Если мне и нужно чье-то прощение и принятие, то лишь твое, - он хмыкнул и коснулся губами ее щеки и помолчал. – Нижние ярусы Башни все заставлены цветами и подарками. Люди любят тебя и желают счастья.

Подпись автора

Вражда неизбежно несет страх и боль обоим сторонам.

Закат окрашивал Амегакуре в теплые, почти нереальные оттенки расплавленного золота и бледной розы — цвета, которые редко видели эти серые крыши и мокрые улицы. Фонарики продолжали взлетать, и все, о чем Нагато мог думать сейчас так это о том, что вскоре они опустятся на озеро и огни в них тихо угаснут, в последний раз отражаясь в черной воде. Также как когда-нибудь угаснут и их души. Он думал об этом, чтобы не думать об ином.
Кожа Конан под его касанием была теплой, живой, словно последний луч солнца, который упрямо сопротивлялся наступающей ночи. Из волос Конан выскользнул бумажный цветок — белый, изящный, с тонкими лепестками, и Нагато, не думая, мгновенно перехватил его свободной рукой, не дав ветру унести прочь. Цветок лег на его ладонь — хрупкий, трепещущий, как сама их жизнь. Он удерживал его осторожно, боясь помять тонкую бумагу, и смотрел на него так, словно в этом маленьком украшении сосредоточилась вся их история.
Он думал о Яхико, о том, как тот умел заставить их поверить в невозможное. Теперь они несли этот мир на своих плечах — изломанные, но упрямые. И каждый такой закат напоминал, насколько они все еще люди. Насколько все еще болит. Он долго смотрел на цветок, перебирая лепестки, словно пытался прочитать в них ответы на вопросы, которые не смел задать вслух. Потом поднял взгляд на Конан. Золотой свет заката ложился на ее ресницы, на бледную кожу щек, на слегка приоткрытые губы. Она была прекрасна той тихой, печальной красотой, которая ранила глубже любой раны. Нагато подумал о том, сколько таких записок поднимается сегодня в небо. И сколько из этих мечтаний они смогут исполнить, прежде чем мир снова потребует крови?
Ветер стих, словно уважая их молчание. Свободной рукой он осторожно коснулся ее щеки, проводя большим пальцем по скуле. Губы коснулись ее губ осторожно, почти вопросительно, язык едва тронул ее, оставляя привкус чакры и вечернего воздуха. Поцелуй был медленным, глубоким, полным той тихой, безысходной нежности, которую он редко позволял себе проявлять. Он не знал, хочет ли этого на самом деле, но знал, что не мог не поцеловать ее сейчас, не дать ей того тепла, которое практически погасло в нем самом. Он просто целовал ее — медленно, печально, словно прощаясь с этим днем, с этим солнцем, с этой короткой иллюзией покоя. В этом поцелуе не было страсти, только глубокая, почти священная нежность и бесконечная благодарность за то, что она все еще здесь. За то, что остается рядом, несмотря ни на что.
Он вплел цветок обратно в ее волосы, отстранившись, и думая все еще об одном – не ему нужно было целовать ее. Это должен был быть другой, другой мужчина, любящий лишь ее, теплый и живой. Пусть даже не Яхико, память о котором сутками оплакивал дождь. Кто-то еще.
Кто-то, кому она тоже будет нужна – живая и теплая. Кто-то, кто далек от их горя и траура. Кто-то, кто смог бы ее заставить улыбнуться, а не делить скорбный покой вместе. Нагато не видел для них счастья – в том был главный его грех. Ей нужен был мужчина, что ложился в постель не со своей скорбью по жизни, а с ней. Нагато не был таким мужчиной. Он целовал не ее, а смерть. Но сейчас... Он пытался. Он пытался изо всех сил, надеясь на одно - она когда-то найдет свое сердце снова. Или... или нет.
Он желал, чтобы она вечно была вдовой Яхико, ждала Яхико, но  и отделить эту целомудренную скорбь от того, что между ними было, он не мог. Он желал ей счастья, он любил ее – но, пожалуй, будь его воля, он держал бы ее как сейчас, запертой птицей и подрезанными крыльями, вечно верной их угасшему солнцу.
Он не был хорошим человеком, он понимал это. Он не был ей добрым другом и настоящей опорой. Он был палачем – и ей, и себе. Особенно – себе.
Но ей – ей он был еще и тюремщиком. Встреть она кого-то, кого действительно бы захотела – не встал бы он между ней и ее возможностью жить? Конечно бы встал. Потому что верна она должна была быть мертвецу.
Он чувствовал в том тень неправильности и ужасался, но не мог пойти наперекор себе же – да и кто остановил бы бога? И все же, он провел кончиками пальцев по ее щеке, думая о том, что мертвенная бледность его рук уходит в лучах солнца. Приняла бы она ласку от него – от него настоящего? Он бы не стал. Он бы не хотел.
Но сейчас это все не имело значения. И больше не будет иметь. Они двигались к их будущему, пропитанному кровью и ненавистью, будущей войной, что они должны придушить в колыбели. Он прижался лбом к ее лбу и прикрыл свои всевидящие глаза.
- Помнишь, как тебя прозвали ангелом? – впервые звали они ее так с Яхико, больше из ребячливой нежности, но потом, в первые годы падения Ханзо, так ее прозвали дети. Они видели в Конан заступницу, защитника, ту, кто разделит их беды. Они видели в ней надежду.

Подпись автора

Вражда неизбежно несет страх и боль обоим сторонам.

На мгновение Нагато снова будто увидел ту крышу. Тогда им казалось, что здание было огромным. Почти башней, с вершины которой можно увидеть весь мир. На деле оно едва возвышалось над соседними домами, но дети измеряли высоту иначе. Яхико размахивал руками, кричал что-то о том, что бумажный змей почти пойман, и совершенно не замечал, что Конан внизу уже не столько переживала за змея, сколько готовилась придушить его самого, если он сорвется. Нагато тогда держался немного в стороне. Как всегда. Но это не мешало ему влезть на крышу и именно он тогда достал того самого змея – он был легче и гибче товарища. Он помнил ее смех. Помнил его всегда, и, наверное,он снился ему. Настоящий, звонкий, почти детский смех, слишком светлый. Конан смеялась, запрокинув голову, а ветер трепал ее волосы и пытался вырвать из пальцев бумажную нить. Она перестала смеяться так очень давно.
Нагато опустил взгляд на переплетенные пальцы. Яхико назвал ее ангелом, словно материализовал так его собственные мысли о ней. Она ведь спасла его. Она ведь всегда спасала его. Смех вырвался тихим, хрипловатым, почти непривычным звуком. Нагато замолчал. Его собственный смех напугал его.
- Ты всегда отрицала свою ангельскую сущность…
Ее рука в его руке. Старая история, в которой никто еще не умер. Он почти почувствовал, что между тем днем и этим вечером не лежали годы крови, войны и разложения. Что им достаточно повернуть головы - и Яхико снова будет там, на краю крыши, нелепо размахивая руками и требуя, чтобы они перестали стоять с такими мрачными лицами. Это ощущение исчезло, едва Конан заговорила.
Нагато посмотрел на нее ровно так, как она сказала. И чем дольше смотрел, тем меньше понимал. Он замер так резко, словно она коснулась не щеки Тендо, а обнаженного нерва в его собственном теле. Нагато был рад, что сейчас перед ней находился не он.
Когда-то он краснел легко. Яхико не упускал ни одной возможности это заметить, а Конан делала вид, что не видит, хотя видела всегда. Сейчас он, наверное, покраснел бы так же.
От одной этой мысли стало мучительно неловко. Пейн не должен был теряться от нескольких мягких слов.
Нагато - мог. Он все еще был собой. Хотя бы с ней.
Но что ответить женщине, сказавшей, что рядом с ним чувствует себя живой, он не знал.  Внутри поднялось что-то теплое. И почти сразу захлебнулось стыдом. Потому что он не был счастлив.
Нагато чувствовал нежность. Облегчение. Благодарность. Страх. Болезненную привязанность, которая давно перестала быть чем-то, чему он мог дать одно имя. Он мог часами держать ее рядом, слушать дыхание, чувствовать ее тепло и знать, что здесь, в этом мире, оставался хотя бы один человек, чье существование оправдывало продолжение его собственного.
Но счастье?
Счастье требовало доверия к будущему. В его будущем была смерть, кровь и ненависть. Даже сейчас, когда над Аме поднимались тысячи огней, он думал о том, как они погаснут. Когда Конан говорила, что жива, он представлял день, когда ее не станет. Он не умел принять свет, не измерив сразу тень, которую тот отбрасывал.
Ему стало стыдно.
Стыдно за то, что она могла быть счастлива рядом с ним, а он в этот же момент хотел, чтобы здесь был Яхико. Яхико должен был услышать ее слова.
Яхико должен был рассмеяться, обнять ее за плечи, сказать что-нибудь слишком громкое и совершенно искреннее. Именно он умел делать Конан живой без этого бесконечного привкуса траура. Он не боялся счастья и не проверял его на прочность прежде, чем позволить себе почувствовать. Нагато же принимал ее признание так, словно держал в ладонях раненую птицу и заранее думал, где ее похоронит. Это было несправедливо.
К ней.
К Яхико.
К самому себе.
Небольшое тепло, едва заметное на фоне всего остального делало все хуже. Он делал ее счастливой. Пусть только сейчас. Пусть на одну короткую минуту под закатным небом. Пусть завтра все снова станет сложным, неправильным и пропитанным страхом. Его рука медленно поднялась и накрыла ладонь Конан у своего лица. Пальцы Тендо сомкнулись поверх ее пальцев осторожно, словно он боялся, что слишком сильное движение разрушит этот миг.
Он не мог сказать, что тоже счастлив. Это было бы ложью, а лгать ей сейчас казалось почти кощунством. Не мог сказать, что она ошибается. Он видел ее чакру, слышал голос, чувствовал тепло ее ладони. Она знала собственное счастье лучше него. Не мог попросить не говорить таких вещей. Хотя первая, испуганная часть его именно этого и хотела.
Нагато взял вторую руку Конан. Поднес к губам.
Первый поцелуй лег на костяшки пальцев - легкий, почти невесомый. Затем на внутреннюю сторону ладони, туда, где кожа была особенно теплой. Он задержался там чуть дольше, закрыв глаза. Он поцеловал ее вторую руку. Нежно. Благодарно.
Без той мучительной вопросительности, которая была в поцелуе прежде. Сейчас он хотя бы понимал, что хотел сделать: не присвоить, не попросить, не притвориться живым, а поблагодарить. Потом он притянул Конан к себе.
Медленно, оставляя ей возможность отстраниться, хотя знал, что она этого не сделает. Одна рука обняла ее за плечи, вторая легла на затылок, осторожно удерживая рядом Он прижал ее теснее.
-  Я не знаю, что должен тебе ответить, - признался он. - Мне стыдно, - продолжил он еще тише. - Ты говоришь, что я делаю тебя живой, а я все еще не умею жить рядом с тобой. Только ждать, когда все закончится.
Большой палец прошел по ее щеке, остановился у виска.
- Я рад, что тебе хорошо со мной. Рад, что могу дать тебе хотя бы это. Что рядом со мной ты не только скорбишь.
Губы Тендо коснулись ее лба.
- Я не знал, что еще способен делать кого-то живым.
Он позволил себе слабую улыбку. Он не мог любить ее и не мог быть с ней. Не имел права. Но только все равно любил ее как любят воспоминание о солнце среди бесконечного дождя.

Подпись автора

Вражда неизбежно несет страх и боль обоим сторонам.

Мертвая плоть не знала ни холода, ни страха, ни того предательского напряжения, которое сначала собиралось где-то под ребрами, а потом расходилось по рукам мелкой, неконтролируемой дрожью. Его сердце не билось. Легкие не нуждались в воздухе. Нервные окончания давно молчали, и все движения тела принадлежали исключительно воле Нагато. И все же пальцы дрогнули в руках Конан. Конан держала его ладонь у губ, касалась поцелуем его пальцев и знала каждое движение этого тела слишком хорошо, чтобы не почувствовать.
Нагато попытался остановить дрожь. Просто приказать ей исчезнуть, как приказывал телам подниматься после ударов, складывать печати со сломанными пальцами, двигаться даже тогда, когда чужие техники разрывали их плоть. Тендо был инструментом. Совершенным проводником его воли. Он не имел права выдавать то, что происходило с настоящим телом далеко отсюда.  Но воля почему-то не подчинила его сразу.  Слова Конан проникли глубже, чем должны были.
Она говорила так, словно существование Нагато не представляло собой бесконечное движение по инерции, обязанность, наложенную на него смертью Яхико и собственной неспособностью уйти следом. Словно каждое утро он просыпался не потому, что еще не имел права умереть, а потому, что действительно выбирал жизнь. Нагато не знал, что из этого причиняло ему большую боль. Наверное, все сразу. В Башне, в темной комнате, где находилось его настоящее тело, он открыл глаза. На мгновение потолок над ним расплылся. Он моргнул, но изображение не стало четче, и только тогда понял, что по виску скользнула слеза. Затем вторая. Нагато не сразу стер их. Некому было увидеть. Настоящий он оставался один, скрытый внутри машины, окруженный металлом, трубками и холодом. Только тьма, боль и его собственное дыхание, ставшее слишком неровным. Он был рад этому. Рад, что сейчас рядом с Конан находился Тендо, а не он сам. Мертвое лицо не краснело. На нем не проступала болезненная растерянность, и по его щекам не текли слезы. Оно могло сохранить то спокойствие, которого Нагато лишился. Могло позволить ему касаться Конан нежно и уверенно, пока настоящее тело содрогалось в креплениях машины, пытаясь справиться с тем, что одна женщина назвала его жизнью.
Слабость оставалась спрятанной. Как всегда. Нагато закрыл настоящие глаза, но слезы продолжали медленно стекать к вискам и теряться в волосах.
Он не понимал, почему плакал. От облегчения? От стыда? Оттого, что Конан снова нашла в нем то, чего он сам не видел?
Она всегда это делала. Она никогда не требовала от него быть сильным. Возможно, именно поэтому рядом с ней он сильнее всего боялся показать слабость.
Тендо медленно развернул ладонь в ее пальцах. Коснулся кончиками пальцев ее щеки, провел по коже так осторожно, словно впервые позволял себе подобное. Его большой палец задержался у ее скулы. Он хотел что-то сказать. Поблагодарить. Возразить. Объяснить, что она ошибается, что нельзя называть жизнью то, чем он занимался. Но все слова рассыпались прежде, чем достигали губ Тендо. Голос выдал бы его. Конан сказала ему слишком много, чтобы он мог ответить только прикосновением.
— Возможно, для тебя это действительно так, — шепнул он едва слышно. — Возможно, ты всегда понимала это лучше нас обоих.
Голос действительно дрогнул. Совсем немного, на первом слове, но Нагато услышал. И наверняка услышала Конан. Он остановился, будто короткая пауза могла вернуть ему контроль. Тендо не нуждался во вдохе, но Нагато все равно заставил тело сделать привычное движение — медленно набрать воздух, выдохнуть. Яхико хотел жить так, чтобы весь мир услышал его. Нагато — так, чтобы никто не увидел, насколько он боялся. А Конан просто оставалась.
Это было ее главным даром.
Тендо наклонился к ее руке снова. Коснулся губами пальцев, уже медленнее, задерживаясь на каждом прикосновении. Нагато не знал, можно ли передать через мертвое тело ту нежность, которую чувствовал. Не знал, ощущала ли Конан разницу между жестом оболочки и прикосновением человека, спрятанного далеко внутри Башни.
Но он пытался.
— Я хочу сказать… этого мало. Для тебя этого должно быть мало.
Она заслуживала большего, чем несколько закатов, украденных у вечного дождя. Большего, чем ласка через тело мертвеца. Большего, чем мужчина, который не мог пообещать ей даже завтрашнее утро без войны. Но Нагато уже знал, что она ответит. Не ему решать, сколько ей достаточно.Не ему определять ее счастье. Но… это было то, что Яхико требовал от него. Завещал ему.
Слезы уже перестали течь, но лицо оставалось мокрым. Он чувствовал себя одновременно опустошенным и странно полным — будто Конан влила в него что-то слишком теплое, не предназначенное для сосудов, давно привыкших только к боли. Закат почти исчез. Золотой свет отступал с ее лица, оставляя мягкую синеву надвигающейся ночи. Бумажные фонарики становились ярче на темном фоне. Некоторые уже опустились ниже, дрейфовали к озеру, как Нагато и предполагал.
Этого было достаточно.
Он притянул ее к себе и обнял, крепко, уверенно, пряча собственные страхи и попытки разобраться в себе же. Этого действительно было достаточно. Он хотел бы позвать ее внутрь, напоить сладким чаем и быть может, побыть с ней просто Нагато снова. Без.. причин и дел. Но не мог отстраниться.

Подпись автора

Вражда неизбежно несет страх и боль обоим сторонам.