Каждый год в этот день неизменно сияло солнце - Нагато останавливал дождь, по плану или нет, но в Аме этот день отмечали как "день Ангела" примерно с третьего года их здесь власти.
Традиции удерживали людей от безумия, но эта традиция по большей части нужна была исключительно ему самому. С этого дня он старался переносить все, что было связано с кровопролитием, и в целом...
Он старался. Старался хоть немного имитировать жизнь, хотя бы один день в году.
Хотя бы чтобы отметить, что он выполнял волю Яхико ещё один год.
От обязанностей глав деревни и страны, конечно, не спасал никакой праздник - но у Конан был ее законный выходной в этот день, так что он только оставил цветы у ее постели и ушел заниматься бесконечными бумагами.
Бумаги, между прочим, теперь приходили не только с двух привычных каналов, но к ним добавились и бесконечные донесения шпионов и прочие заметки о чужих деревнях, джинчурики и прочем несомненно важном, но отнимающем прорву времени.
Учиха традиционно пропадал на этот день и пару следующих, потому Нагато даже не надеялся, что кто-то облегчит его участь разбора и сортировки конфиденциальных материалов - и что оторвётся от дел он в принципе раньше вечера.
С другой стороны, он всегда давал Конан в ее выходной полностью свободное время. В том числе, свободное от него и его присутствия, хотя по-настоящему в Аме освободиться от него было невозможно. Конан не могла и вне Аме – пирсинг на ее теле всегда содержал его чакру, но тем не менее Нагато, пусть и с усилием, вспоминал что такое личные границы.
Подарки Конан он оставлял как обычно там, где она могла наткнуться в своей обычной жизни - в этот раз это было расшитое многослойное кимоно и украшения для волос - то, что она вряд ли бы надела повседневно, но красивые вещи он дарил ей регулярно по поводу и без. Драгоценности в том числе – наверное, пытался искупить это за себя и за Яхико. Они как-то обсуждали мальчишками, что подарить Конан – и оба сошлись на том, что хотят дарить ей жемчуг. Им, детям, казался эта невиданная вещь казалась исключительно красивой и подходящей Конан. Уже после, впервые увидев этот самый жемчуг вживую, Нагато думал, что только взгляд ребенка мог превратить его во что-то неземное и достойное Конан.
Полезным подаркам тоже находилось место - он находил то, что могло ей помочь, иногда даже везло и это касалось техник. В этот раз, впрочем, к полезному относилась коробочка с несколькими видами лекарственных травяных настоев и чаев.
Нагато любил быть рядом с Конан в редкие моменты умиротворения. Жизнь переставала казаться однотипным кошмарным сном -  и наверное потому, он прикладывал все возможные усилия, чтобы вырвать ее из их бесконечной рутины, где они правили страной, деревней и нукенинами, ежедневно сталкиваясь с изнанкой мира шиноби.
Наверное, никакой разум не выдержал бы постоянной боли – они и не выдержали, во многом сойдя с ума, во многом став изломанной пародией на самих себя.
Они словно бы договорившись без слов, никогда не праздновали день рождения Яхико в этот день – только Конан, потому что мысль о том, что он никогда не повзрослеет в эти моменты становилась слишком тяжелой.
Яхико всегда был с ними, но тень его в этот день немного отступала в сторону, будто бы призрачно касаясь их ладоней.
В конечном счете, бумаги могли и подождать – самые горящие задачи он раздал, Акацуки и шиноби Аме миссиями нагрузил.
Конан и ее чакру он чувствовал как маленькое сердце, что билось прямо внутри его восприятия – это мало чем отличалось от ощущения чакры в Путях, с одной, но огромной поправкой – Конан была живая. И ее жизнь он чувствовал так ярко, запертый в собственной импровизированной тюрьме из тишины, что было больно.
Он обязан был сохранить ее жизнь, но они все были мертвыми отчасти – Риннеган давно отправил его за грань, а он невольно утащил туда за собой всех остальных.
Но по крайней мере в этот день…
Он чувствовал Конан на вершине Башни, в его личных комнатах – он любил смотреть на Амегакуре оттуда, сидя на языке статуи, возведенной в его же честь и, наверно, заразил ее этой привычкой.
Потому он совершенно не удивился, поднявшись и увидев ее там же, ровно на том же месте. Солнце медленно заходило, выхватывая ее фигуру золотистым светом, четко очерчивая силуэт, но не позволяя видеть лицо. Он подошел ближе, привычно сел рядом – Конан чувствовала его тоже, они были связаны неразрывно, а потому он так и не сказал ни слова.
Лишь обнял ее одной рукой и ткнулся лбом в ее плечо. И все еще молчал. Закат разгорался ярче. Их деревня выглядела удивительно спокойной, тихой. Постепенно с площади в водух поднимались бумажные фонарики, они были белыми, а некоторые – расписанными яркими красками их, видимо, делали местные дети, которые еще не понимали прелести простой белой бумаги.
Он осторожно приподнял Конан за подбордок, поворачивая ее лицо к себе и посмотрел в глаза. Как же он надеялся, что она не плакала.
В мыслях всплыл привычный вопрос «можно?», но он не задал его, лишь потянулся к ней и осторожно, невесомо, коснулся губами ее губ, слабо ощущая собственную чакру в пирсинге под губой. Коснуться ее на самом деле хотелось до боли – но он не мог. Не имел права на это, не только возможности.
Нагато поцеловал ее, не дожидаясь ответного движения и провел ладонью по ее щеке, не позволяя отстраниться – мертвым не нужно было дышать, потому он ориентировался больше по Конан. Касание губ, языков – он ощущал это очень смутно, и в обычной ситуации этого было достаточно, но…
Он не позволил себе думать об этом больше и отстранился немного, сильнее, чем отстраняются очень влюбленные люди.
- Извини, - проговорил он легко, чуть опуская глаза. Извинялся и за непрошенный поцелуй, и за то, что они прожили очередной год лишь вдвоем, и за то, что не мог подарить ей день, свободный от боли… И от себя тоже. Он пытался – и каждый раз отчаянно тянулся к ней, словно пришитый.

Подпись автора

В конце концов, мы все одной породы…
Природа человека заключается в постоянном сражении.