С крыши видно всё — дым, поднимающийся над провалами, тени шиноби, снующих между домов, чёрно-алые пятна плащей, которые мелькают в сером мареве. Крот всё ещё бьётся в агонии, но Сасори уже склонился над Ивао, и Конан знает — этот человек больше не человек. Он будет говорить, а если не будет — его заставят. Она не хочет думать о том, что именно значит «заставят» в устах кукольника, и потому не думает об этом.

Конан оставляет часть своей бумаги внизу — следить, контролировать, дышать за тех, кто ещё не может дышать самостоятельно. Она оставляет частицу себя там, среди разрушенных домов, и эта частица будет держать небо над их головами, пока она собирает себя здесь, на этой мокрой крыше, под этим вечным дождём.

— Аме не готова. Наши шиноби не готовы. Я понятия не имею, как уйти и оставить её на растерзание... всем. Это смертельный приговор. - Конан слышит горечь в его голосе, слышит ту же боль, что носит в себе сама, вот только Конан кажется, что она понимает что-то, чего Нагато пока что о себе не понял. Ну или просто не был готов принимать.

Он не хочет оставлять её. Не хочет оставлять их. Однако у него нет выбора — или есть, но он не позволяет себе его видеть. Конан поворачивается к нему, когда он сжимает её руку, и её пальцы отвечают — коротко, почти невесомо, но этого достаточно. В этом прикосновении — всё, что она не может сказать словами. Ты не один. Я здесь. Я всегда здесь.

— Аме выдержит, — говорит она, и голос её был спокоен, пронизанным простой уверенностью. Простым знанием, которое она носила в себе все эти годы, которое не позволяло ей сломаться, когда мир рушился вокруг. — Ты это знаешь, Нагато. Они делали то, чему мы их учили, и они справятся. Ещё ты знаешь, что мы отбили бы эту атаку, если бы тебя не было - пускай и с большими потерями.

Конан делает паузу - дождь стекает по её лицу, смешивается с пылью, а она не двигает и мускулом пока смотрит на него — на его измождённое лицо, на спутанные рыжие волосы, на глаза, которые видят слишком много и слишком мало одновременно.

— Может быть, ты просто ищешь причины остаться, — если честно, пока что Конан не моджет даже понять, какие именно причины он находил для того, чтобы уйти. Если не хочет уходить, то пусть останется. В Амегакуре всегда было для него место. Но если он хочет остаться, то пусть он будет искреннен в своих причинах. — Может быть, ты придумываешь оправдания — Аме не готова, шиноби слабы, мир рухнет, — чтобы не признаться себе, что ты просто не хочешь уходить.

Она не отводит взгляда. Она смотрит прямо в его глаза — свои, настоящие, не риннеган, не чужие, — и видит там отражение своей собственной боли. В её глазах — всё то же холодное пламя, которое горело в ней, когда она держала врагов бумагой, стояла над телами убитых и смотрела, как Сасори берёт под контроль живого человека, и не отвела взгляда. Но теперь в этом пламени есть что-то ещё — тихое, почти неслышное. Что-то, что она прятала так долго, что почти забыла, как оно звучит.

Любовь.

— Мы справимся, — обещание. — Мы всегда справлялись.