Нагато всегда отличался некоторым уровнем деликатной толерантности по отношению к чужим личным делам. Это распостранялось и на его нукенинов. По сути, их личные увлечения и пристрастия его касались постольку поскольку, и потому пока они хорошо работали, он не лезет в то, чем они занимались помимо этого.
Его сложно было смутить в конце концов. Одержимость деньгами и охотой за головами? С этим можно было работать. Куклы из людей? Ну, у каждого свои особенности, у него вот целый морг был.
Он держал вежливую дистанцию и в ответ ожидал ровно того же, не собираясь ни проявлять какой-то морализм, ни вообще куда-то излишне влазить. Во многом, он был и оставался поборником личной свободы, которой катастрофически не хватало нукенинам в родных деревнях.
Но, естественно, из каждого правила было исключение.
Нагато действительно не смущали многие практики, он даже понимал эксперименты на людях и спокойно относился к чужому садизму. Бессмысленных мучений он не любил, равно как и излишних жестокостей, но особенных эмоций на эту тему не проявлял – где-то мирился, где-то находил необходимым злом. Но все ломалось об Орочимару.
Естественно, каждый новый нукенин несколько проверял его на прочность – это либо было просто провокацией, либо еще чем, либо попыткой выяснить секреты. В конце концов, в мире шиноби это было обычной практикой. Он пресекал все это довольно однозначно – и обычно все понимали с первого раза. Орочимару, конечно же, сделал вид, что понял – но на самом деле, просто стал аккуратнее.
Он старательно лез в дела Нагато – его личные дела – с очаровательной наглостью, которая в ком-то другом, быть может, и вызывала уважение, но в нем… Она вызывала тревогу.
Нагато помнил его хорошо, лучше, чем Орочимару помнил его самого, потому что детские воспоминания, как ни крути, были самыми яркими. И Орочимару в них был пугающей черно-фиолетовой кляксой уже тогда.
Убийцей.
Все шиноби были такими, и пусть Ханзо тогда был куда более пугающим, этот страх Нагато пережил, а вот свой самый первый перед Орочимару – не совсем. Он понимал, что дело было в сенсорике – ощущение чакры и ки Орочимару не было приятным для него даже сейчас.
Липкое болото – вот какой ощущалась его чакра. Черное, булькающее, липкое, засасывающее. Конечно, ребенком его поразила чужая ки – не самая впечатляющая, как показали годы – но сама чакра до сих пор вызывала эмоции далекие от нейтральных.
Конечно, это сейчас уже давно не был страх – он не боялся Орочимару даже когда увидел его через годы – и все равно. Ощущение липкости, некой липучески он чувствовал каждый раз, соприкасаясь с ним через кольцо.
Это можно было вытерпеть – а вот то, что Орочимару с маниакальным упорством не понимал намеков – нет. Нагато, в конце концов, запретил Акацуки много времени проводить в Амегакуре – под предлогом, что становится больше местных шиноби, и штаб здесь все равно не планировался. Большинство пар находилось за пределами даже не деревни – страны, на заданиях, предпочитая кочевой образ и перемещаясь по убежищам, но вот Сасори и Орочимару были другими. Часто они разбегались по своим делам пока не было миссий – Сасори как раз не заглядывал в Дождь, потому что понимал, что его усилиям по развитию сети агентов тут не рады, а люди слишком «промыты» образом Пейна как лидера, образа и  божества. К тому же, по его мнению шиноби тут на материал для кукол не годились. Какузу секреты начальства вообще были неинтересны, только если не касались денег, а от остальных членов Нагато вообще ничего особенно не ждал.
Кроме, естественно, Орочимару.
Тот не скрывал своего интереса к Риннегану, не понимал намеков и банальной неписанной вежливости. Потому, сначала со своими лабораториями он отправился в пригороды Амегакуре из непосредственно деревни, а потом – и вовсе в безлюдные части страны.
Причем о последнем Нагато узнал далеко не сразу.
Орочимару, естественно, намеков не понимал не по-настоящему, а просто умело делал вид, что бесило Нагато еще сильнее. Он прекрасно знал, что Пейн ему не навредит, но явно прощупывал грань, за которую можно было заступить…
И вот, наконец, нащупал.
Мелкие разовые исчезновения можно было списать в категорию так сказать, затрат на содержание – у него не было иллюзий насчет членов Акацуки. Однако он полагал, что после первого одергивания Орочимару прекратит наглеть. Он не прекратил – точнее, он сделал ровно то, что Нагато потребовал, а именно не трогать его шиноби. Он стал трогать гражданских… и будущих шиноби.
И, собственно, на детях пора было проводить жирную черту. В конце концов, это было будущее его деревни – хотя у Нагато были исключительно личные аргументы и большое желание свернуть длинную гибкую шею. Все равно же переживет.
Он даже не пытался скрыть свое присутствие – Акацуки знали, что он отслеживает их по кольцам, это говорилось в первом же инструктаже, и потому Орочимару за своими сомнительными делами кольцо, конечно же, снимал. Только против Нагато это помогало слабо – он знал сигнатуру чакры Орочимару уже много лет, и выслеживал его как гончая, взявшая след.
Потому и собственную особенно не сдерживал, когда она давящей аурой затопила чужую лабораторию еще только на подходе. Не сдерживал он и ки – его была скорее безликой смутной тенью смерти, нежели выраженным желанием убивать – но Орочимару мог прекрасно почувствовать, что им недовольны.
Волновало ли это его? Нагато крайне сомневался.
Он прошел вперед через лабораторию, на ходу просто снося ловушки легким касанием гравитации – всерьез портить чужую работу он не планировал, но и обходить или как-то обезвреживать не собирался. Барьер он тоже просто снес сырой силой – это было достаточно явным указанием на его недовольство вдобавок к чакре, обычно он утруждал себя хотя бы снятием или ждал приглашения.
- Орочимару, - позвал он, дойдя до главного лабораторного зала. Змей был занят. Копался в человечеке. Еще живом человеке, с небрежно свернутой челюстью. Видно, от шума. Нагато у себя в Башне поморщился. Были способы сделать это более деликатно и аккуратно, но Орочимару, очевидно, не было до них дела.

Подпись автора

В конце концов, мы все одной породы…
Природа человека заключается в постоянном сражении.