Мир Нагато и мир Итачи — сколько они общих точек имели на самом деле, если отбросить всю шелуху из пустых слов о мире, о боли, о том, что новое поколение заслуживает права не знать вкуса собственной крови на языке? Возможно, много: оба видели, как горит то, что дорого, оба держали на руках тех, кого уже нельзя было спасти, оба выбрали путь, с которого не сворачивают даже тогда, когда ноги начинают подкашиваться от усталости. Возможно, достаточно, чтобы понимать друг друга без этих дурацких попыток облечь в слова то, что должно молчать.

Конан... Конан всецело принадлежала миру, который выстроился на костях — но не Нагато, нет, по крайней мере, не только ему, а Яхико, тому самому мальчишке, который улыбался, даже когда дождь заливал глаза, который верил, что если достаточно сильно хотеть, то даже стены из стали можно пробить голыми руками. Тому самому, за которого Нагато убивал, убивает и будет убивать, пока от мира не останется либо идеальный порядок, либо пепел. Этот мир был выращен из боли, как сорняк, который никто не сажал, и он не знал другого способа быть, кроме как выживать, давить, срастаться с тем, что гниёт. И сейчас она смотрела на серые крыши, вылизываемые бесконечным дождём, который шёл здесь всегда, шёл задолго до неё, до Яхико, до Нагато, до того, как бог впервые раскрыл глаза в этом проклятом мире, и понимала что дождь этот будет идти ещё долго после того, как от их идеалов останется только сырая земля да редкие кости, перемолотые временем в труху.

Итачи это должен был понимать - точно так же как это понимали и Конан, и Нагато. Так почему же сейчас он болтается по улицам с такой вот нелепостью? Почему он шёл по их улицам так, словно на несколько мгновений забыл, кто он такой на самом деле? Словно полосы на перечёркнутом протекторе исчезли сами собой, растворившись в дожде, словно руки, которые были по локоть в чужой крови — в крови своего клана, в крови тех, кто доверял, в крови тех, кто даже не понял, за что умирает, — вдруг стали чистыми, будто никогда и не знали солёного привкуса человеческого тепла, уходящего сквозь пальцы. Странное зрелище — Учиха Итачи, хладнокровный убийца, человек, чьё имя заставляло ниндзя проверять замки на дверях дважды перед сном, бродит по торговым улочкам Амегакуре с видом мальчишки, который впервые увидел город и не знает, на что потратить карманные деньги. Конан могла бы позвать его, спросить, что ему нужно в этой части города, проверить, не ищет ли он выход на чёрный рынок или тайный канал связи с Конохой — Нагато ясно дал понять, что наблюдать можно, но не мешать, что они теперь вроде как союзники.

Бумажная цикада бесшумно отклеилась от оконной рамы — маленькое создание из размокшей целлюлозы и чужой воли — и скользнула вниз, прячась в потоках дождя, смешиваясь с каплями. Ювелирная лавка — небольшая, неприметная, зажатая между двумя бетонными коробками, которые давно нуждались в ремонте, — привлекла его внимание, и Итачи остановился, наклонив голову чуть вбок, разглядывая что-то за мутным стеклом, покрытым вечными подтёками влаги. Кольца. Итачи смотрел на витрину так, будто выбирал жизнь а не украшение, не безделушку, не символ, на который обычные люди вешали гору дурацких надежд. Не скрываясь, не оглядываясь, стоял перед витриной с кольцами, вероятно, прокручивая в голове какой-то свой, только ему понятный сценарий, в котором он возвращается в их башню, в их комнату, в их постель, где его ждёт Ламиноко, и протягивает ей маленькую бархатную коробочку, и смотрит на неё так, будто она — единственное, ради чего он не ушёл во тьму окончательно.

— Глупости, — прошептала она одними губами. — Такие, как мы, не дарят кольца.

Конан не двигалась с места, через оконо наблюдая за тем, как дождь за окном продолжает свою вечную работу — растворяет мир, превращая его в серую кисею без вкуса и запаха, без боли и радости, без надежды и отчаяния, просто в мокрую субстанцию, которая течёт сквозь пальцы, сколько ни пытайся её удержать. Только иногда сквозь эту пелену пробивалось что-то живое, что-то, что отказывалось тонуть, задыхаться, исчезать в этом бесконечном потоке серости. Итачи был живым — она поняла это ещё при первой встрече в убежище, когда смотрела на него, слушала его тихий голос, видела, как он сжимает кулаки при упоминании о Мадаре. Сейчас же, глядя на его фигуру, замершую перед ювелирной витриной, она не могла отделаться от мысли, что этот человек, которого весь мир боится как чумы, на самом деле просто хочет быть обычным.

Она не знала, зачем ей это — подойти к нему, встать рядом, посмотреть на те же самые кольца, которые он разглядывал с таким странным, почти детским любопытством, спросить что-то, что не имело бы отношения ни к миссиям, ни к биджу, ни к миру, который все они пытались перекроить по своему образу и подобию. Может быть, просто чтобы убедиться, что это действительно Итачи, а не её воображение, которое наконец решило сыграть с ней злую шутку. Может быть, чтобы напомнить себе, что такие, как они, всё-таки иногда дарят кольца, даже если им не положено.

Хотя почему не положено? Кто, интересно, написал все эти правила, которые она так бережно хранит в своём сознании?

Она не знала, зачем ей это — подойти к нему, встать рядом, посмотреть на те же самые кольца, которые он разглядывал с таким странным, почти детским любопытством, спросить что-то, что не имело бы отношения ни к миссиям, ни к биджу, ни к миру, который все они пытались перекроить по своему образу и подобию. Знала только, что что-то в груди тянуло её вниз - к нему. Дождь встретил её на пороге — о пах железом и сырой землёй, - и Конан на мгновение замерла, подставив лицо этому ливню, чувствуя, как вода стекает по щекам, путается в волосах, затекает за воротник плаща.

— Ты слишком долго здесь стоишь, Итачи, — голос её прозвучал глухо, почти безжизненно, смешиваясь с шумом дождя, с плеском воды, разбивающейся об асфальт. Со звуком, который издаёт мокрый город, когда в нём затихают все живые голоса и остаётся только белый шум, похожий на дыхание умирающего великана. - Думаешь о том, какое из них понравится ей? - Она говорила тихо, почти ласково — странный тембр для женщины, чьи руки могли в любой момент рассыпаться на тысячу бумажных лепестков и сомкнуться вокруг чужого горла.

Дождь заливал их обоих, не делая различий между ангелом и нукенином. Между тем, кто пытался построить мир, и тем, кто просто хотел выжить в этом мире достаточно долго, чтобы успеть защитить тех, кого выбрал.