Сакуре не оставалось ничего, кроме как слушать. Оставалось лишь ждать, когда этот разговор наконец перестанет быть словами и неизбежно перейдёт в действие. И всё же внутреннее чутьё настойчиво подсказывало ей, что человек, сидевший напротив, не из тех, кто станет навязывать свою правоту силой. Даже на самые резкие слова пленницы он отвечал спокойно, без раздражения и попыток подавить её волю. Единственное, на что он мог бы повлиять, это её связь с Конохой, с деревней, ставшей домом, и с людьми, которые были частью её жизни. Одни с самого детства, другие появились позже, но давно успели стать такими же близкими. Но станет ли этот человек играть так грязно?
Многое из услышанного с трудом укладывалось в голове. Эти истории, эти факты, чужие судьбы — всё это напрямую её не касалось, однако, чем дольше Сакура слушала, тем сильнее убеждалась, что он не юлил и не пытался играть с ней в привычные психологические игры. По крайней мере, не так, как это обычно делали люди, желающие добиться своего. Конечно, она чувствовала другое, то, как он будто намеренно старался облегчить её будущую ношу, сделать так, чтобы, если ей всё же придётся выбрать, то чувство вины бы оказалось хоть немного слабее.
Но Сакура слишком хорошо знала себя, она всё равно будет переживать. Будет снова и снова возвращаться мыслями к этому дню, искать собственные ошибки, винить себя за последствия, которые неизбежно наступят после того, как она выполнит свою часть уговора. И дело было вовсе не в страхе перед наказанием. Не допросы отдела безопасности Конохи пугали её, не косые взгляды тех, кто однажды назовёт её предательницей.
Нет. Не это отзывалось рябой болью в подреберье. Больше всего она боялась разочаровать Цунаде, боялась увидеть в её глазах осуждение. Боялась, что Наруто не сможет понять её выбор или, что было куда страшнее, попытается отомстить за всё, что произошло с ней и с его сенсеем. Именно эти последствия не давали ей покоя.
А другого выхода для неё и Какаши не существовало. Она не могла отказаться, не могла выиграть время, не могла заставить обстоятельства измениться. Рано или поздно ей всё равно пришлось бы согласиться на предложенные условия, как бы отчаянно она ни пыталась сопротивляться сейчас. Каким бы уверенным ни звучал её голос, какое бы выражение лица она ни старалась сохранить, Сакура понимала, что этот человек прекрасно видит её положение. Возможно, потому что когда-то сам уже оказывался перед похожим выбором.
Как вдруг разговор о Саске неожиданно остудил ту нарастающую паранойю, что поселилась в ней с момента пленения. Впрочем, эта тема быстро себя исчерпала, Сакура достаточно ясно дала понять, что любые вопросы, касавшиеся Учиха, Конохи и людей, оставшихся там, должны обсуждаться только с ними самими. Но с Саске всё было иначе, он никогда не расскажет ей всего, через что прошёл. Никогда не откроет тех страниц своей жизни, которые предпочитал хранить глубоко внутри. Она давно перестала обманывать себя, признала, что для него она не была семьёй и никогда ею не станет. Бывшая напарница. Бывший товарищ. И не более. Это её удел, её потолок. И, возможно, тогда он бросился ей на помощь лишь под влиянием мгновенного порыва. Возможно, из чувства вины. А быть может просто потому, что иначе не смог бы поступить в тот конкретный момент.
Но Сакура была слишком гордой, чтобы довольствоваться этим, ей хотелось бы верить, что подобный поступок однажды будет продиктован искренним желанием, а не внутренними противоречиями или тяжестью прошлого, но она сомневалась, что это когда-то произойдёт. А навязывать ему эти чувства она не собиралась. За время, проведённое в плену, у неё появилось много времени на размышления, в том числе она думала и о Саске, и о собственных чувствах к нему, и о том, как стоит поступить. И впервые за долгое время она смогла признать очевидное: он просто не готов быть рядом с кем-либо. Не готов делиться своими переживаниями, открывать душу так же легко, как это иногда делала она сама, когда чувствовала необходимость выговориться. Саске был совершенно другим человеком, человеком, искалеченным пережитым настолько глубоко, что сама мысль об искренней близости казалась для него невозможной.
Именно поэтому Сакура приняла, пожалуй, самое трудное решение в своей жизни. Она отпустила его. Если он хотел идти дорогой мести — это был его выбор. Если хотел бесконечно доказывать миру собственную силу — тоже. Какими бы ни были причины его поступков, она больше не собиралась удерживать его рядом с собой хотя бы в своих мыслях. И до этого решения Сакура дошла самостоятельно, она даже не стала обсуждать его с Какаши-сенсеем, опасаясь, что тот попытается переубедить её. На этот раз ей хотелось принять этот выбор самой, без чужих советов, без утешений и без надежды, за которую она слишком долго цеплялась.
Вместо бесконечных размышлений Сакура пришла лишь к одному, самому логичному, как ей казалось, выводу. Сейчас куда важнее было сохранить саму себя. Даже если она согласится на эти условия, а внутренне она уже почти согласилась, она не хотела потерять себя в попытках распутать многовековые конфликты, которые возникли задолго до её рождения и будут существовать ещё долго после неё.
Слушая долгую речь своего, с позволения сказать, собеседника, девушка понимала, что причины его было ненависти и жажды мести были для него абсолютно естественными. Какими бы убедительными ни оказались её доводы, сколько бы морали она ни попыталась вложить в свои слова, сколько бы ни говорила о другом пути, он всё равно останется верен собственной цели.
И всё же разговор изменился, едва речь зашла о джинчурики Девятихвостого. Сакура внутренне напряглась, что явственно отразилось на её лице. Она не понимала всей системы, не понимала, зачем вообще создавать людей, способных стать вместилищем такой силы, почему их существование превращалось в инструмент чужих амбиций, которым однажды могли воспользоваться и союзники, и враги. Но когда мужчина заговорил о Цунаде, терпение девушки закончилось.
— Цунаде-сама никогда не станет пользоваться Наруто. Ни его силой, ни им самим как человеком. Приберегите подобные слова для какого-нибудь законченного негодяя... Госпожа никогда не пойдёт на такие меры.
Голос её прозвучал холодно и твёрдо. Это не была попытка выиграть спор, это были искренние слова человека, безоговорочно преданного своему наставнику. Что бы ни произошло, Сакура никогда не отвернётся от Цунаде, и уж тем более не позволит кому-либо, особенно человеку из организации вроде Акацуки, отзываться о ней подобным образом.
Впрочем, сам разговор всё сильнее заходил в тупик. Сакура была слишком упрямой, чтобы соглашаться лишь ради того, чтобы её наконец оставили в покое. Она не собиралась поддакивать каждому слову, не пыталась отвечать на каждую реплику двумя новыми аргументами и вовсе не стремилась оставить последнее слово за собой. Ей хотелось лишь одного — дать понять, что она услышала этого человека, но не приняла его взгляд на мир.
Мужчина мог рассказать ей историю войн с самого начала времён, мог бесконечно говорить о ненависти, алчности и человеческой жестокости, но это не изменило бы её собственного отношения. Люди слишком часто вспоминают только войны, смерть и взаимную ненависть, забывая, что существует и другая сторона. Любовь. Дружба. Преданность. Именно они должны становиться противовесом всему тому мраку, о котором он говорил. Именно за них Сакура и продолжала держаться.
Несмотря на весь опыт, который ей пришлось приобрести за последние годы, несмотря на всё увиденное и пережитое, она не хотела становиться черствее даже по отношению к своим врагам. Она была медиком, а долг медика заключался в том, чтобы лечить, а не калечить. Даже сейчас, окажись перед ней раненый противник, нуждавшийся в помощи, она не смогла бы пройти мимо. На поле боя принадлежность к той или иной стороне переставала иметь значение, когда речь заходила о человеческой жизни. Именно этому её учили, и именно этому она собиралась оставаться верной до конца.
Постепенно разговор свернул к тому, ради чего всё это и затевалось, к условиям. Жизнь пациента становилась гарантией жизни Какаши-сенсея и самой Сакуры. Мужчина спокойно изложил требования, отказаться от которых она попросту не могла. Впрочем, вопрос всё равно сорвался с её губ.
— И какова вероятность, что вы действительно выполните свою часть сделки? Или вы предлагаете мне верить вам на слово?
Она и сама понимала, насколько бессмысленно это звучало. Никаких гарантий не существовало. Всё могло закончиться совершенно иначе, и любой из возможных исходов зависел лишь от слова человека, о котором Сакура не знала практически ничего. Всё, что ей было известно, перед ней находился один из членов опаснейшей организации шиноби, с огромным грузом на плечах, с прошлым, которое пережить дано не каждому. В конечном счёте ей оставалось лишь довериться не самому человеку, а его слову. А её ответом стало молчание, которое, к сожалению, означало ей согласие, что бы этот человек ей не ответил на её же слова.
Лишь когда разговор неожиданно коснулся родных мест, взгляд девушки впервые за долгое время немного потеплел. Она медленно опустила глаза, позволяя себе на короткое мгновение отвлечься от тяжести принятого решения. Воспоминания о родной деревне отозвались внутри неожиданной волной тепла. На короткий миг ей даже показалось, что ещё немного и она вырвется из этой клетки, вернётся домой, где её встретят люди, которых она любит. Она крепко обнимет каждого, быть может, впервые за долгое время позволит себе расплакаться в их присутствии, выпуская наружу всю боль, весь страх и напряжение, накопившиеся за время плена. А потом станет ещё сильнее дорожить теми простыми днями, когда война не дышит в затылок, а близкие могут спокойно жить, не оглядываясь на кошмар, творящийся за пределами Конохи.
Однако воспоминания о доме не сделали её разговорчивее, однако по одному лишь взгляду можно было понять, что лёд между ними всё-таки тронулся. Совсем немного, едва незаметно, но этого оказалось достаточно, чтобы девушка слегка отступила. Девушка не кричала, как на поле битвы, не пыталась сорваться на бессмысленные обвинения, не устраивала сцен и не бросалась с отчаянной горячностью защищать каждое дорогое ей имя. Подобное было вовсе не в её характере, Сакура всегда умела держать себя в руках, скрывая собственные слабости за спокойствием и рассудительностью. И если кто-то действительно знал, какой она бывает в минуты полного отчаяния, то этим человеком была только Цунаде-сама. Ни Наруто, ни Саске, ни даже Какаши-сенсей никогда не видели её тогда, когда казалось, что все усилия напрасны, когда человек, взявший за неё ответственность, однажды мог посмотреть на неё и не увидеть никакого роста. Они не знали, каким тяжёлым становился страх разочаровать наставницу, как она начинала сомневаться в правильности выбранного пути и задаваться вопросом, не делают ли её мягкость, сострадание и привычка жалеть других слишком слабой для жизни шиноби.
Эти мысли преследовали её долгие годы, не раз она спрашивала себя, стоило ли вообще становиться ниндзя, стоило ли выбирать путь медика, пока однажды не пришла к единственному ответу. Она доверилась Цунаде, а Цунаде доверилась ей, и этого оказалось достаточно, чтобы продолжать идти вперёд.
- Подпись автора
