Ожидание было одной из самых изощрённых пыток. Человека можно было оставить одного в комнате, сообщить, что за стеной решается судьба всего, что он когда-либо любил, и больше ничего не делать. Не нужны были ни раскалённые щипцы, ни иглы под ногтями, ни даже палач - воображение прекрасно справлялось самостоятельно, с аккуратностью опытного хирурга вскрывало грудную клетку, извлекало оттуда одну за другой все надежды, раскладывало на столе и заставляло смотреть, как они медленно умирают без воздуха. Конан могла бы рассказать об этом немало: она провела в ожидании большую часть своей жизни и теперь, когда Нагато находился где-то несколькими этажами ниже, снова обнаружила себя в том самом месте, где когда-то закончилась её юность: посреди бесконечного коридора между надеждой и смертью, в котором однажды уже захлопнулась дверь. Боги Амегакуре всегда отличались некоторой неразборчивостью в выборе жертв, и Конан давно перестала доверять им самое дорогое.

Сначала она считала минуты, потом перестала, потому что каждая превращалась в маленькое государство со своими законами, казнями и бесчисленным населением мертвецов. Пальцы лежали на столе, неподвижные и холодные, перед ней находились какие-то бумаги, подготовленные ещё утром, но содержание их было совершенно неважно. Между строками, в узеньких белых промежутках, куда обычно не заглядывает человеческий глаз, Конан видела худые руки Нагато, металлические штыри, уходящие в плоть, позвоночник, которому однажды приказали перестать служить хозяину, и то, что могло остаться от него, если операция пойдёт не так. Столько важного доверено нескольким горстям мяса, крови и электричества, столько огромных, невыразимых вещей подвешено на тоненьких нитях нервов. Любовь, память, верность, целые государства, обещания, данные мёртвым, — всё это помещалось под рёбрами и прекращало существовать от одного неверного движения скальпеля.

Она не присутствовала на операции - Нагато добился своего, хотя Конан до сих пор не могла определить, в какой именно момент уступила. Возможно, когда он заговорил об Амегакуре, о необходимости сохранить организацию, о том, что кому-то придётся принять решения, если он не вернётся. Возможно, ещё раньше, когда она поняла, что он действительно готов поставить на кон собственную жизнь и никакая её просьба уже не будет иметь значения. Он умел быть жестоким, когда считал жестокость необходимой. Умел находить внутри неё те маленькие, до сих пор не зарубцевавшиеся места, куда достаточно было осторожно надавить, чтобы она сделала всё, о чём он просил.

И она осталась. Осталась, потому что любила его достаточно сильно, чтобы позволить ему причинить ей эту боль.

Серые внутренности ливня за окном размазывались по стеклу, стекали длинными бесцветными кишками, и Конан смотрела на него, не видя ничего, кроме бесконечного движения воды. Амегакуре умела хоронить своих мертвецов без земли. Достаточно было вынести человека под дождь, позволить городу омыть его, вычистить последние следы тепла из волос и одежды, и вскоре даже память о нём приобретала характерную сырость, начинала разлагаться, покрывалась плесенью. Яхико умер много лет назад, но в её памяти до сих пор существовал совершенно определённый звук, с которым его тело осело на землю, и иногда ей казалось, что вся последующая жизнь состояла из бесконечного продолжения этого падения. Из троих выжили двое, но арифметика горя никогда не подчинялась обычным законам. Иногда Конан казалось, что в действительности погиб каждый из них, просто двое оказались недостаточно мертвы, чтобы перестать двигаться.

Но даже за звуками ливня, барабанящего о стекло, она услышала звук шагов - неровных, осторожных, совершенно чужих для этой части Башни. Раздался тихий скрип, и дверь открылась.

На пороге стоял Нагато, и сознание отказалось принимать его целиком - оно разбило увиденное на отдельные, совершенно бессмысленные подробности: рыжие волосы, бледное лицо, плечи, ткань одежды, руки, которыми он придерживался за дверной косяк. Ноги. Две человеческие ноги, на которых он стоял, пусть неровно, пусть едва удерживая равновесие, но стоял сам. Конан смотрела на них с каким-то тупым, почти медицинским интересом, потому что разум, очевидно, предпочёл зацепиться за эту нелепую анатомическую подробность, лишь бы не пришлось осознать остальное.

Она столько лет представляла себе, как это будет. Желание увидеть Нагато здоровым давно стало одним из тех постыдных, спрятанных глубоко внутри желаний, о которых не говорят даже с собой - слишком опасно было придавать им форму. Стоило однажды вообразить, как он поднимается с кресла, как идёт по комнате, как тянется за чашкой собственными руками, — и действительность становилась совершенно невыносимой. Поэтому Конан научилась не хотеть. Научилась принимать его неподвижность как географическую неизбежность, как горы вокруг Амегакуре, как бесконечный дождь, как смерть Яхико. Человек вообще способен привыкнуть к самым чудовищным вещам, если достаточно долго объяснять ему, что ничего изменить нельзя. Привыкает даже к тому, что любимый человек медленно умирает у него на глазах, и называет это жизнью.

А теперь Нагато стоял перед ней, и за несколько секунд всё, к чему она приучала себя годами, оказалось уничтожено.

— Конан. - Его голос был хриплым, измученным, и от одного этого звука у неё болезненно сократилось что-то глубоко под рёбрами. Она хотела ответить, действительно хотела, но язык внезапно превратился в тяжёлый неподатливый кусок мяса. Конан только поднялась из-за стола, не замечая, как задела край лежавшего перед ней документа.

Она видела, как ему тяжело стоять, видела нездоровую бледность лица, напряжение мышц, дрожь в пальцах. Хотела подойти, подхватить его прежде, чем он упадёт, усадить, позвать кого-нибудь, потребовать объяснений, почему он вообще ходит после подобной операции. Все эти простые, разумные действия существовали в её голове одновременно и мешали друг другу, точно перепуганные люди, пытающиеся выбраться через одну узкую дверь.

Но Нагато уже шагнул к ней и обнял - его руки легли ей на спину, и в первое мгновение она почувствовала совершенно животный ужас. Не перед ним, разумеется. Перед действительностью происходящего, которая вдруг обрела температуру, вес, давление чужих пальцев на ткань её одежды. Нагато был тёплым. Боже, он был тёплым! Ей хотелось приложить ладонь к его груди, нащупать сердцебиение, убедиться, что кровь действительно движется под кожей, что мышцы сокращаются, что эта хрупкая, израненная плоть сумела пережить ещё одно насилие над собой.

Она когда-то знала его тело - но не так, как знают тело возлюбленного, а гораздо глубже и беспощаднее: знала тяжесть его руки, когда он засыпал у костра, привычку сутулиться над едой, тонкие детские запястья, ободранные колени, рыжие волосы, в которых после дождя застревали маленькие капли воды. Знала, каким бывает его смех, когда он забывает о необходимости бояться, и как напрягаются его плечи перед тем, как он начинает плакать. Потом она знала его глаза, голос, выступающие под кожей кости и чудовищную машину, присвоившая себе его тело. Год за годом Конан наблюдала, как жизнь отступает из него, освобождая место для железа, и постепенно даже её воспоминания начали подчиняться новому порядку вещей. Ей стало трудно вспомнить, каким Нагато был прежде.

А ведь он был мальчишкой. Господи, каким маленьким, испуганным мальчишкой он был, когда они встретились. И теперь этот мальчишка, переживший войну, смерть Яхико, собственное медленное уничтожение и столько лет одиночества, стоял перед ней и обнимал её так, словно боялся, что она оттолкнёт его.

Конан наконец подняла руки. Осторожно, боясь причинить боль, она коснулась его спины. Под ладонями чувствовалась худоба, выступающие кости, непривычное напряжение мышц. Она провела пальцами немного выше, к лопаткам, и остановилась, не решаясь прижать его крепче. Страшно было сломать. Страшно было отпустить. Страшно было обнаружить, что всё это действительно существует и теперь ей придётся жить в мире, где чудеса иногда случаются, а значит, все предыдущие годы отчаяния могли оказаться напрасными.

Её пальцы судорожно сжали ткань у него на спине и она вдруг вспомнила, как держала Яхико. Тогда её пальцы тоже ловили на его спине человеческое тепло. Ещё несколько мгновений после смерти человеческое тело продолжает обманывать тех, кто его любит, сохраняя температуру жизни, и Конан прижимала его к себе, чувствовала под ладонями кровь, и ждала совершенно невозможного — чтобы он вдохнул. Она ведь знала, что он мёртв. Видела. Понимала. Но тело продолжало требовать своего, отказывалось признавать законы, которые разум уже принял. Ей казалось, если достаточно крепко обнять Яхико, если удержать его в пределах собственного тепла, смерть не сумеет забрать его окончательно.

И вот теперь она снова обнимала человека, которого боялась потерять, только на этот раз под её руками билось живое сердце. Смерть возвращала ей одного из своих должников. Конан почувствовала, как по лицу медленно скользнула слеза, и удивилась этому почти с раздражением. Она не собиралась плакать. Не здесь, не сейчас, когда Нагато едва стоял на ногах и нуждался в ней гораздо сильнее, чем когда-либо. Она должна была быть спокойной, должна была спросить о его состоянии, убедиться, что операция прошла успешно, что опасность действительно миновала.

Вместо этого она спрятала лицо у него на плече. Он мог умереть. Мог оставить её одну посреди всего, что они создали, со всеми их войнами, обещаниями, преступлениями и мертвецами. Мог превратить её в последнего человека, помнившего, как трое голодных детей однажды решили изменить мир. И хуже всего было то, что он прекрасно это понимал - понимал и всё равно ушёл на операцию, попросив её позаботиться об оставшемся.

Какая удивительная жестокость — доверить человеку всё, кроме права быть рядом в последнюю минуту.

— Ты мог не вернуться. - Это было глупое, совершенно ненужное обвинение. Разумеется, он знал. Разумеется, именно поэтому и не позволил ей присутствовать. И всё же Конан нужно было произнести эти слова вслух, чтобы они перестали царапать её изнутри. Она немного отстранилась, ровно настолько, чтобы посмотреть ему в лицо. Увидела измученные глаза, впалые щёки, болезненно заострившиеся черты и ощутила такую нежность, что захотелось причинить боль самой себе, лишь бы разделить её на две части и сделать выносимой.

Конан осторожно коснулась его щеки, большим пальцем провела по холодной коже под глазом.

— Я так боялась, — призналась она едва слышно. Она смотрела на него и думала о том, что когда-то у них была совершенно другая жизнь. В той жизни существовали маленькие радости, нелепые ссоры, солнечные дни, обещания, которые ещё не успели превратиться в обязательства перед мёртвыми. В той жизни Яхико смеялся, Нагато мог бегать, а она сама ещё не знала, сколько человеческой боли способно уместиться в одном сердце, прежде чем оно перестанет чувствовать собственные удары.

Вернуть ту жизнь было невозможно. Но, может быть, им не обязательно было умирать вместе с ней. Конан снова прижалась к Нагато, уже не пытаясь скрыть слёзы, и осторожно обняла его крепче. Её ладонь легла между его лопатками, туда, где под тонкой кожей двигались мышцы живого человека, и впервые за долгие годы ей захотелось попросить у будущего что-нибудь для себя. Совсем немного.

Ещё один день.
Ещё одно утро, в котором Нагато сможет самостоятельно открыть дверь, пройти по комнате, протянуть к ней руку.
Ещё одну жизнь, пусть даже совсем маленькую, после той, которую они оба давно похоронили.

— Только больше так не делай, — попросила она, не поднимая головы. — Пожалуйста.