Война, как выяснилось, имела одно неоспоримое преимущество перед мирным временем: во время войны никто особенно не интересовался, почему ты кого-то убил.
Разумеется, это было не совсем так. В Киригакуре и без всякой войны существовало достаточно причин, по которым можно было лишиться головы за убийство не того человека, особенно если этот человек имел несчастье родиться в семье с достаточным количеством влиятельных родственников. Но за пределами деревни все становилось значительно проще. У противника имелась повязка с неправильным символом, у тебя - приказ, а все остальное относилось к категории обстоятельств, которыми командование предпочитало не интересоваться, пока результаты соответствовали ожиданиям.
Хошигаки такая система вполне устраивала.
Он вообще находил военную службу довольно понятным занятием. Тебе говорили, куда идти, кого убивать и какие сведения необходимо добыть, после чего оставалось добраться до указанного места и сделать то, чему тебя учили большую часть сознательной жизни. Иногда противник оказывался достаточно умным, чтобы попытаться сбежать. Иногда достаточно сильным, чтобы возникали определенные трудности. Последнее Кисаме нравилось значительно больше. В конце концов, если уж приходилось несколько суток тащиться по болотам, питаться сухими пайками и спать в доспехах, хотелось хотя бы получить от этого какое-нибудь удовольствие. Правда, командование почему-то не разделяло его представлений о хорошем времяпрепровождении.
Особенно после истории с разведывательным отрядом Ивагакуре, трое участников которого действительно обладали ценной информацией, но, к сожалению, перестали обладать способностью разговаривать прежде, чем Кисаме вспомнил, что их следовало захватить живыми. Деревня продолжала отправлять людей на фронт, фронт продолжал возвращать их значительно меньшими партиями, а те, кому особенно не повезло, возвращались в таком состоянии, что родственникам оставалось довольствоваться личными вещами и заверениями командования о героической смерти.
Кисаме не сомневался, что однажды такая участь могла постигнуть и его.
Мысль не казалась особенно неприятной. Шиноби умирали. Для этого их, в сущности, и воспитывали, хотя в Академии предпочитали формулировку о защите интересов деревни. Важнее было умереть правильно - выполнив приказ, не выдав секретов и желательно прихватив с собой достаточно противников, чтобы собственная смерть не выглядела бессмысленной тратой ресурсов.
Сложнее обстояли дела с теми, кто находился рядом.
Кисаме давно обнаружил, что собственную смерть представить значительно легче, чем смерть некоторых других людей.
И, разумеется, совершенно не собирался обсуждать это открытие с Теруми Мэй.
Еще чего не хватало.
Мэй и без того обладала отвратительной привычкой замечать то, что он предпочел бы оставить незамеченным, и задавать вопросы, ответы на которые могли оказаться слишком откровенными. Особенно когда смотрела своим совершенно невинным взглядом, будто в самом деле интересовалась исключительно содержанием разговора, а не пыталась выяснить, почему Хошигаки в очередной раз оказался поблизости именно тогда, когда ей требовалась помощь.
Кисаме подозревал, что она прекрасно понимала причины.
Он тоже их понимал. Вместо этого Мэй смеялась над его шутками.
Кисаме до сих пор считал это наиболее убедительным доказательством ее серьезных проблем с головой.
Сам он, конечно, был совершенно нормальным.
Ну, насколько вообще мог быть нормальным человек, которому однажды пришло в голову использовать отрубленную руку противника, чтобы помахать его отступающим товарищам на прощание. Суйказан тогда посмотрел на него с таким выражением, словно всерьез задумался, нельзя ли сдать подчиненного куда-нибудь для дополнительного воспитания. Зато у них появилась довольно внушительная репутация.
Впрочем, ничего удивительного. Деревня отправляла их туда, где требовалось уничтожить противника, а они уничтожали противника. Иногда вместе с укреплениями, иногда вместе с лесом, иногда вместе с теми, кто оказался достаточно неудачлив, чтобы попасть в радиус действия техник Мэй.
Операцию готовили уже несколько суток. Отряду предстояло проникнуть вглубь территории противника, уничтожить несколько укрепленных позиций и обеспечить продвижение основных сил Киригакуре. На бумаге все выглядело достаточно просто. В действительности разведка располагала неполными сведениями о численности врага, маршруты отступления были ненадежными, а поддержка могла прибыть только после получения сигнала об успешном выполнении первой части задания.
Иными словами, их в очередной раз отправляли туда, откуда вполне можно было не вернуться.
Кисаме не возражал.
Возражать все равно было бесполезно, а кроме того, подобные задания обычно оказывались интереснее обычного патрулирования.
Единственное, что действительно раздражало, - необходимость несколько часов торчать в лагере перед выступлением.
Он уже успел проверить снаряжение, заточить клинки, пересчитать взрывные печати, изучить карту и выслушать инструктаж, в ходе которого командир трижды повторил, что противника необходимо устранить максимально быстро и без лишнего шума. После инструктажа он еще некоторое время слонялся между палатками, наблюдая за приготовлениями остальных. Кто-то проверял оружие, кто-то пытался поспать, кто-то писал письмо домой. Последние вызывали у него определенное недоумение. Если человек всерьез рассчитывал погибнуть в ближайшие несколько часов, стоило ли тратить последние свободные минуты на объяснение родственникам, насколько сильно он их любит?
Впрочем, возможно, некоторые люди просто не умели говорить об этом лично.
Кисаме подобной проблемы не имел.
Он вообще предпочитал не говорить о том, что могло сделать жизнь сложнее.
Особенно когда речь заходила о Мэй.
Мэй, кстати, следовало найти.
Эта мысль возникла совершенно естественно, как возникала практически каждый раз, когда у него появлялось свободное время. Кисаме даже не сразу заметил, что уже направляется в сторону палаток, отведенных их группе. Если предстояло куда-то отправляться, он хотел убедиться, что Мэй готова. Если удалось раздобыть что-нибудь съедобное, хотелось предложить ей половину. Если случалось что-нибудь особенно забавное, следовало непременно рассказать, потому что среди всех знакомых ему людей именно она с наибольшей вероятностью могла оценить шутку.
А если впереди ожидалось сражение, из которого они оба могли не вернуться…
Ну.
Кисаме остановился возле палатки и посмотрел на небольшой сверток в собственной руке.
Сверток представлял собой результат весьма успешной операции по проникновению на полевую кухню. Две булочки, которые повару каким-то чудом удалось приготовить из остатков муки и небольшого количества сушеной рыбы. Кисаме понятия не имел, где тот раздобыл рыбу. Впрочем, задавать лишние вопросы не собирался. Во-первых, булочки пахли вполне съедобно. Во-вторых, если выяснится, что их приготовили из чего-нибудь совершенно неподходящего, знать об этом было солвершенно необязательно.
Хошигаки откинул полог палатки, заглянул внутрь и, обнаружив там Теруми, широко улыбнулся, продемонстрировав внушительный ряд острых зубов.
- У меня две новости. Хорошая - я раздобыл тебе ужин. Плохая - если повар обнаружит пропажу, придется его убить.
Кисаме вошел внутрь, не особенно утруждая себя ожиданием приглашения, и протянул ей сверток.
- Но ты не переживай. Он уже старый. Все равно скоро помрет.

Подпись автора

Вражда неизбежно несет страх и боль обоим сторонам.