Целесообразность траты средств из фондов не была первой на повестке дня с тех пор, как на голове Мэй торжественно оказалась царская шапка. Было слишком много вопросов, требовавших если не немедленного, то скорого внимания. Переделывать Кровавый Туман оказалось работой кропотливой - этого, впрочем, Мэй ожидала. Глупо думать, что образ жизни, в котором она воспитывалась, окажется чем-то, что пройдет, как простуда, за пару дней. Болезнь была хронической и накрепко обосновалась не только в кошмарах, но во всем, пропитала даже быт. Временами Мэй находила себя у мемориала с видом на океан. Не все имена были на нем. Помнили не всех. Некоторых приходилось вынашивать под сердцем, как детей, вскармливать особо бессонными ночами, когда приходилось ворочаться от тревожных воспоминаний. Кровавый Туман отравил и ее, осел тяжелой ртутью в венах. Но каждое утро, даже самое тяжелое, она вставала, иногда заставляла себя вставать - и работала. Потому что нужно было обеспечить безопасность детей Кири, дать взрослым вздохнуть спокойно, нужно было перепроверить торговые соглашения времен Ягуры и попробовать выбить более выгодные условия там, где это было возможно. Было необходимо сделать столько, что заканчивала Пятая Мизукаге иногда под утро.

Периодически, когда время позволяло, ходила к океану. Кидала камушки, заставляя их делать блинчики - и в этом непосредственном детском развлечении она находила какое-то тусклое, блеклое удовольствие. Океан всегда задавал вопрос - как долго Мэй сможет держать улыбку? Ту, которую держала с детства, которая не дрогнула ни тогда, когда умирали друзья, ни тогда, когда сердце было разбито, как долго сможет держаться Мэй, прежде чем всплыть и вспухнуть, как и полагается утопленнику, который, как бы не улыбался, знает, что внутри залит и переполнен, что внутри у Теруми Мэй живет готовность положить себя на алтарь политический, потому что у нее самой в жизни нет чего-то, что не позволило бы ей топить себя раз за разом в кабинете где-то между политикой внешней и политикой внутренней.

Говорят, когда у Мизукаге плохое настроение, погода меняется. Врут, конечно. Они с погодой сами по себе.

Но когда вскрылось дело об утечке бюджета, настроение и правда ухудшилось. Мэй слушала внимательно, еще внимательнее вчитывалась, хмуря тонкие брови. Картина складывалась неутешительная. Из фонда с весьма благой и благородной целью - и не только оттуда, надо только подергать за ниточки, - средства утекали на нецелевые нужды. Нет, конечно, можно совсем дурой прикинуться, сказать "ну, действительно, если финансировать террористов, они, разумеется, разнесут все черные рынки в зоне досягаемости - и спасут наших людей", но, к сожалению, мир с точки зрения дуры не работал, а очень бы хотелось. Тогда у всего в мире было бы очень логическое и порядочное обоснование - мужик тебя бросил, потому что, например, смертельно болен или вроде того, и не хочет ранить твои чувства, террористы в мире для того, чтобы сделать его лучше, детей убивают, чтобы. Ну, у этого тоже нашлась бы причина. Но право слово - не самый богатый молодой человек спонсировал преступников? В такое верилось с трудом - но, все же, верилось. Пока у остальных деревень старалась работать презумпция невиновности, в военизированной до мозга костей Киригакуре работала скорее ее сестра, презумпция виновности. И находить виноватых в Кири очень любили. Линчевали тоже с особой страстью.

Стало быть, будем разговаривать.

Монэ не выглядит как крыса. Первый признак крысы, конечно. Мэй стряхивает с себя осадки из туч чужой паранойи, тучи такие висят надо всеми в комнате кроме нее, кажется. Она правда хочет выслушать. Понять. Если сделал, то зачем - ведь он будет не первым, кто предпочел чужие идеалы верности деревне. Если не сделал, то как так получилось. Кто проглядел. Кто поспособствовал. Кто виноват на самом деле. Мэй улыбается, к букету принюхивается, кокетливо из-под ресниц смотрит:

- Доброе утро, -  она мурлычет это мягко, так, будто тут совсем ничего страшного происходить не будет, страшного может и не быть, если все встанет на свои места, и места окажутся хорошими, - какой учтивый молодой человек, а невеста у Вас есть?

Давай, Мэй, вперед. Вытягивать тайны из мужчин в постели просто. Питаться их теплом, представляя другого - отработанный механизм. Лишь бы хоть как-то согреть кожу утопленника, чтобы она не посинела. Мэй улыбается. Однажды один мудрый мечник, чьего лица никто не видел, учил ее, что лицо - это маска. И по маске этой читают все шиноби. Мэй нужно было стать отличной лгуньей и лицедейкой. И она ею стала, от колючих тех слов, от болезненных тех уроков, от страха, налипавшего под кожей испариной. Мэй научилась быть приятной. Мэй научилась улыбаться тогда, когда больно и неприятно. Мэй многому научилась. Но сейчас - сейчас улыбается искренне. С симпатией. Впрочем, симпатизировать осужденным тоже можно. Как и оптимистично верить в их невиновность. В Мэй прагматизм и оптимизм вполне удачно уживались. В любви и согласии. Где-то рядом с мягкостью и тоталитаризом.

- Нас тут и правда много, потому что подобное дело требует тщательного рассмотрения, - ласково начинает она, складывая руки на столе, присматривается внимательно, но улыбки не теряет, дела твои, дорогой Монэ, рассматривать будут тщательно, будет очень печально, если такая красивая голова скатится с плеч, - но я очень хочу разобраться и очень не согласна с тем, что Вас непременно стоит отправить сразу к дознавателям.

А такая опция была. Сдать на поруки Темотсу, чтобы он рассказал своему новому другу, как надо родину любить. Дознаватели такое любили. И все же - Монэ здесь. Пока. Все может измениться - в зависимости от того, что скажет, чем докажет. Если будет недостаточно, то, так уж вышло, Мэй будет первой, но не последней Теруми в жизни гостя. Ее кабинет явно не согласен с ней, взгляды у всех тяжелые, как туман в безветренную погоду. Густой, как молоко. Не выберешься.

- Вам вменяют обвинения по подозрению в финансировании террористических группировок, Монэ-сан, - басовито произносит низенький господин Курода, щуря ясные свои глаза. Господин финансист здесь был прав - такое подозрение и правда имелось. Преждевременно облачать его в обвинение, но - презумпция виновности.

Мэй даже не оборачивается - знает, что у всех присутствующих тяжелые взгляды. Возможно, потому что ночью Мэй уже спросила с них, почему они не отследили, почему не сообщили раньше, почему считают, что виновный один, почему не допросили, кто был ответственен за финансы - ах, да, господин Курода, какого черта, господин Курода, как можно было это прозевать. Устраивать выволочки Мэй умела. Мягко, вкрадчиво и где-то за секунду до того, чтобы начать приглаживать чужую кожу паром.

- Действительно, дело не самое будничное, - кивает Тэруми, на несколько секунд отвлекаясь от симпатичного лица перед собой и запаха цветов на предоставленные сведения, после возвращает глаза обратно к Монэ, смотрит неизменно внимательно, как смотрит из-под воды на добычу крокодил или массивная анаконда, - как так вышло, что средства на выкуп наших шиноби оказались в совершенно другом месте?

Потому что просто так такие дела не происходят.

Отредактировано Terumi Mei (2026-02-23 04:30:02)

Невесты нет. Какая досада. Такой красивый юноша, такой занятный, галантный такой, а невесты нет. С этим миром что-то не так.

- Здесь мы будем задавать вопросы, - Курода снова басит, Мэй улыбается чуть тусклее, приподнимает брови несколько раздраженно. Она его терпит. Его сальные взгляды вызывают практически смех, пухловатые пальцы, напоминающие насытившихся пиявок, так старательно еще час назад указывали ей на цифры. И Курода, как пиявка, присосался к возможности скинуть с себя ответственность. Как будто Мэй этого не заметит. Как будто у него есть заслуги, которые могут заставить Мэй прикрыть глаза. Ни у кого не существовало таких заслуг. Не могло существовать. Ошибки должны быть оплачены соразмерно величине проступка. Для каждого. А пинать с водопада другого - это ситуацию лучше не сделает.

Весьма подозрительно.

Господин финансист, кажется, забыл, что здесь он не только для предоставления сведений. Он был помощником прежнего управляющего - и о финансовом положении дел деревни знал. Его позиция была шаткой, Мэй вообще не нужен был повод, чтобы его столкнуть. И потому Курода искренне цеплялся за место, старался удержать равновесие, старался доказать свою нужность, доказать свою полезность. В стремлении этом он временами излишне наглел. И был не менее подозрителен. Этому учились все дети Кровавого Тумана - они походили на стаю диких зверей, глаза которых светились в темноте. Они, как и все в мире, рождались на свет в чужой крови и с криком. Отличие было в том, что шиноби Кири предпочитали уходить из жизни так, как в жизнь приходили. И они знали вкус предательства - при Ягуре их, предателей, было много. Даже Мэй - может, и не предательница, но карьеристка. Ее бы не выдвинули просто так - это была кропотливая работа. Примелькаться дайме, чтобы запомнил, пококетничать, чтобы запомнил накрепко. Иметь на него достаточно компромата, чтобы прижать к ногтю. Знать все его убежища, чтобы навестить, если вдруг он решит пободаться. Чтобы тогда, когда предложат ее, он согласился - зная только о хорошем. Заручиться поддержкой. Быть готовой. И она была. И господин финансист примкнул к ней только потому, что иначе потерял бы работу. И она держала его рядом только из-за того, что он мог подготовить аппарат к передаче более...подходящему и лояльному лицу.

- Вы забываетесь, - жестко отрезает Теруми, после переходя на мягкую, ласковую непосредственность нежности улыбки и голоса, как досадно, что некоторые забывают суть мероприятия, ну, ничего, это ничего, это нормально, что некоторым хочется быть звездой утра, - вопросы здесь задаю я. И я же получаю ответы. Ваша очередь для вопросов подойдет позже, Курода-сан, но если Вы спешите, то мы можем ускорить процесс и вверить Вас нужному ведомству.

Мэй улыбается ему в высшей степени мягко, хотя буквально только что вот так вот запросто пообещала сдать на допрос к тем, кто будет не просто спрашивать. Там такие мастера работают, что любо-дорого. Нет, Мэй и сама допрашивать умела, такое бывает, когда служишь в деревне, где война никогда не проходила, а предателем мог оказаться каждый. И не только в деревне. Правда, все почему-то считали, что если Мэй меняет порядки Четвертого, то она точно мягкая, как моти. Какая глупость. Она была дочерью своего времени. Она была шиноби, которого это время не сломало, но выковало во что-то совершенно чудовищное. В то время только чудовища высот и достигали. И ее вскармливали монстры, выбредающие из тумана и кровавых луж, ее и других зверей растили звери. Просто одни клыки затачивали, чтобы запугивать, а Мэй вот свои прятала. Прятала за мягкостью диктатуру, прятала амбиции за исполнительностью, прятала намерения за улыбками. И с этими же улыбками могла отправлять на страдания тех, кто страдания эти заслужил. Потому что ее приучили убивать за свою страну и за свою деревню. Просто она предпочитала делать это не для и не из-за дайме, а для и из-за простых людей, нуждающихся в помощи.

- Прошу простить, Мизукаге-сама, - он кланяется низко, но еще чуть-чуть самовольства приведет его в положение, где будет более уместна догеза. Мэй не отвечает ему ничего, не меняется в благодушном своем, нежном лице, только возвращает взгляд обратно на объект всеобщего внимания.

Он не понимает. Или делает вид, что не понимает. Очень натурально, но он шиноби. Было бы странно, если бы он не умел натурально лгать. Мэй это понимала. Она тоже в своей жизни много врала. Тоже очень натурально это делала. Врала жертвам. Врала предателям. Врала любовникам. Для человека, который очень хотел от жизни честности, Мэй была на удивление лживой. Она не врала только тем, кого любила. им всегда говорила правду - даже если она была поганой. Такой вот человек, лжет на работе, изливает душу близким. Только близкие ее знали, что невинное детское "я хочу стать Мизукаге" никуда не делось. Что оно обрастало скелетом и мышцами, что оно жило и дышало, жрало мысли и свободное время. Только близким она, уже взрослая, говорила - "Я стану Мизукаге". Крамольная, ужасная фраза в деревне, где убивали за меньшее. И ее страшно было произносить иногда. Потому что ее друзья - ее друзья убивали ради Мизукаге. За меньшее. Но Мэй просто хотела все изменить. И в этом она была честна со всеми.

Честен ли сейчас Монэ? Правду ли говорит? Трудно сказать. Мэй всегда считала, что прежде чем выносить вердикт, стоит рассмотреть вопрос со всех сторон.

- Все верно. Часть средств и правда утекла при предыдущей администрации. Наша задача - понять, была ли у вас интенция спонсировать врага, - с мягкой улыбкой кивает Мизукаге. Спонсирование врага средствами, которые должны были пойти на благое дело, так, чтобы это не заметили сразу - это непростая задача. И что самое главное - он должен быть очень одаренным, чтобы провернуть такую махинацию одному. И он или крайне умелый финансист, которого надо перевербовывать, или у него есть сообщники. Или были. Предыдущего управляющего за коррупцию отдавала приказ повязать Мэй. Судьбе его не стоило завидовать.

У деревни было трудное время при Ягуре. Ее выпивали досуха враги. Она выжила лишь из-за того, что была выгодной. Сейчас, разглядывая все, что имелось, Мэй понимала, до какой степени зависима была деревня от внешних дотаций. Нет, наладить рыболовческий и сельскохозяйственный сектор было не так сложно, но с научной базой было сложнее. Наука Киригакуре была долгое время заточена на военные нужды - оружие, яды, взрывчатые вещества. В основном оружие. И теперь эту махину нужно было разворачивать в иное русло!

И в дикое такое время прошлое их разворовывали изнутри. Это злило. Это казалось какой-то совсем жестокой шуткой. Это было - ну, как сказал один умник, одной большой ложью. Их руководство напихивало карманы деньгами. Мизукаге убирал только своих врагов - врагов режима, а не врагов деревни. Врагов деревни он потчевал тем, что у Кири еще осталось. Это злило - но злиться на Монэ пока было рано. Его вина еще не была доказана.

- После расследования мы склонны считать, что правление Четвертого с определенного момента было марионеточным и что за всем стояла организация, называющая себя Акацуки, - спокойно поясняет она вкратце положение вещей, если он виновен, то поймет, что до раскрытия причастности осталось немного, что дознаватели узнают все, что им нужно, что один разговор под ядом медузы Боа оставит его калекой, сказавшим правду, не по принуждению, а потому что такова ее раскрывающая правду природа, яд, правда, ценился на сотни тысяч рё, потому что добывался в крайне малых дозах у эндемиков одной конкретной бухты, к тому же, влиял на центральную нервную систему крайне плачевно, и сомнительно, что по такому делу достанут заветный флакончик, но ведь могут, потому что кормить паразитов больше Киригакуре не будет, даже таких молодых и красивых, - спонсирование подобной организации, учитывая ее деятельность на нашей территории, может привести к обвинению в шпионаже, пособничестве и измене.

А это все - ну, наказывается очень строго. Смерть - это вообще довольно строгая штука. Мэй улыбается, хотя говорит о таких печальных вещах. Но это потому что она не предъявляет претензии - она просто объясняет положение вещей. Кратко, но четко. Что, кто, что за это будет. Если он знает больше, они узнают. Так или иначе. Потому что молодые - они одаренные. Их нельзя недооценивать. У них есть невероятная возможность видеть перспективу. Выживать - выживать в Кири умеют все. Но у одаренных есть перспектива. Они видят картину иначе - Мэй ведь тоже была только для брака уже старовата, многие женщины в ее возрасте уже детей растят. А она - она растила деревню, ставила ее заново на ноги. Для взгляда с перспективой - возраст все еще отличный, взгляд еще не в мыле, только в крови немного. И Монэ младше всего на десять лет - у нее были любовники моложе. Он пережил достаточно, чтобы иметь причину для предательства. Этого не хватит для обвинения, но хватит для измены.

Даже если Мэй хотелось бы побольше простых патриотов в деревне. Но Кровавый Туман многих из них перебил. Потому что патриоты Тумана - враги Тумана Кровавого. Такая вот невеселая математика.

- Монэ-сан, Вы не выглядите как плохой человек. Но я на горьком опыте знаю, что работать на других могут самые близкие, те, на кого в жизни не подумаешь, - Мэй закрывает аккуратно папку, перед этим внимательно в нее заглянув, снова на молодого человека смотрит ласково, - прошу, расскажите все. От начала и до конца. Сделаем вид, что я о Вас ничего не знаю. Кто Вы? Для чего Вы вносили средства в фонд? Что Вас побудило это сделать? Я не обвиняю Вас. Я просто хочу разобраться. Помогите мне, симпатичный незнакомец.

Мэй ему даже подмигивает. И обращается в слух.

Прежде чем обратиться в оружие, всегда надо обратиться в слух.

Очаровательно. Не самый хороший. Ему сколько - двадцать, да? Значит, войну застал крайне опосредованно. Это мило, как новое поколение охотно вешает на себя ярлыки. И как отчаянно не понимает, что нет дела бесполезнее. Он должен был застать Кровавый Туман - и все же, они были сбиты из разного теста. Мэй считала, что поступки говорят громче социальных стигм. Мэй с рождения не могла быть хорошей, потому что родилась в клане с Кеккей генкай. Мэй для большинства ниндзя других деревень не была хорошей, потому что варила заживо их близких на войне, топила в лаве, заставляла орать от боли, хватаясь за грудь, в которой легкие разъедало кислотой, стоило лишь повысить ее разрушительные свойства. Мэй не была хорошим человеком. Мэй была очень плохим человеком. И ее это не трогало. Она об этом не говорила. Потому что опция "вести жизнь хорошего человека и принимать только благородные и хорошие решения" - это опция для нонкомбатантов. Для мирняка, который возделывает землю, ловит рыбу. Бьешь жену - ты плохой человек. Вскармливаешь чужих детей - ты хороший человек. По ту сторону стен деревни шиноби была возможность жить простую жизнь, где можно быть хорошим человеком. Шиноби - шиноби может быть или хорошим шиноби, или плохим, патриотом или предателем, хорошим членом команды или плохим. Убийцами были они все. Рано или поздно. И даже если Мэй хотела огородить Страну Воды и Киригакуре от новой войны, это не отменяло задач на устранение. Шиноби продолжат убивать. Потому что такова их задача. Среди них нет хороших. Сказать Монэ, что он не выглядит как плохой человек - это сказать, что он выглядит как достойный шиноби. Что в его предательстве сомневаются.

Желание спасти наставника - это похвально. Не всем с наставниками везет. Мэй не могла сказать, что ее наставник был...приятным. Он много отдельно занимался с Кисаме - как с избранным наследником Самехады, вероятно. Забуза по той же причине часто пропадал с владыкой Кубикирибочо. То, что он не оказался в команде Джузо-сенсея было странно, но как вышло, так вышло. У Мэй какого-то особого наставника не было - Кеккей генкай она тренировала сама. А так - у всех мечников чему-то училась, просто наблюдая и иногда прикасаясь робко к их величию. Суйказан-сенсей был опытным и талантливым пользователем стихии Воды, хотя передавать свои навыки ей не спешил, Бива-сама был опытным убийцей путей Кири, туман и боевой раж, Ринго-сан раскрыла в Мэй потенциал к использованию стихии Молнии, Кушимару-сан был опытным следопытом и лжецом, идеальным шиноби. От других - от других Мэй тоже нахваталась. Но Суйказан-сенсей был ее учителем. И был предателем. Если бы не последнее, решила ли бы Мэй бросить все силы, чтобы выкупить его и спасти? Нет, конечно. Либо вытащила бы сама, либо сделала то, что шиноби Кири положено делать. Избавляться от тел своих товарищей. У нее не было к наставнику любви - ни большой, ни маленькой. Уважение к силе - было. Презрение за предательство - было. Но любовь и привязанность? Нет. Не сложилось. То, что ученик так заботится о своем учителе, говорило в пользу последнего.

В конце концов, причина ухода Утакаты из деревни была понятной. Он совершенно не был обязан становиться нукенином, он мог вернуться - и Мэй бы без лишних проволочек его бы реабилитировала. Под удобным предлогом, чтобы для джинчурики не стало проблемой вернуться в общество. Но он не возвращался. И это было опасно. И дело даже не в том, что без хвостатых зверей деревня теряла боевой потенциал. Это было опасно для самого Утакаты.

Но пока речь шла об иных опасностях.

- Однако некоторые суммы поступали довольно быстро относительно друг друга. Это больше напоминает попытку поспешно вывести средства из страны, - с мягкой терпеливостью отмечает Мэй, это правда выглядело так, как очень аккуратный и хитрый способ перевести средства противнику, которому потребовалось дополнительное вливание денег, - Вы делали это по причине спешки в спасении наставника? Или Вас вынуждал это кто-то делать?

И если вынуждал - то зачем? С кем работал? Мэй прощупывает дно этого нового побережья аккуратно, песчаное ли дно, есть ли живность, пологий ли склон. На новой территории нужно работать аккуратно. Даже на мелководье могут заплывать хищники. Однажды она с запекшейся корочкой крови пошла купаться осенью - и одна препротивная рыбина укусила ее. Прямо за ранку. Сразу дико защипало от соленой морской воды. Даже маленькие рыбки могут быть опасны. А Монэ - с ним пока непонятно. Может, за ним и правда скрывается левиафан.

Пахнет страхом - но не от учтивого и честного, в это хотелось верить, Монэ, нет. Пахнет страхом от Куроды. Мэй была опытным хищником, вгрызающимся под кожу. Их учили чуять страх и работать с этим. Их учили внушать страх и питаться им. Испугавшийся противник - ошибающийся противник. Ошибающийся противник - мертвый противник. И Мэй давала Куроде время на ошибку. Так или иначе - он скажет больше. Здесь, под гнетом раскрывающихся данных - или у Темотцу. А то, что Курода у него окажется, вопрос лишенный. Скорее всего целым не выйдет - толк потому что из Куроды весь вышел. Только как связующее звено и оставался нужен. Когда его вскроют, как вскрывают устрицу, уже не будет нужен и для этого.

- Возможно, так и есть, но не волнуйтесь, на данный момент уже есть несколько гостей у отдела дознания. Ваша очередь дойдет, если это потребуется, - кивает слегка с неизменной улыбкой Мэй, она предпочитала оставлять в воздухе легкий флер неопределенности, старая военная привычка, а после приподнимает брови и кладет руку на грудь, будто ошарашенная и оскорбленная, - или Вам так не нравится мое общество? Я задета, Монэ-сан.

Потом посмеивается мягко. Показывает, что это шутка. Задеть Мэй трудно. И все это сейчас - не про это. Она просто заигрывает с ним - чтобы расслабить. Так с мужчинами работают куиноичи, выведывающие информацию. Или запугать, чтобы запах страхом и мочевиной, или очаровать, чтобы сам летел на огонек. И все же - кто-то сегодня на ужин к мастерам допросов отправится. Не могло этого не случиться, ситуация была слишком острой. Хотя Мэй с трудом представляла, как эти деньги возвращать, конечно. Не начнешь же качать пальчиком Акацуки и говорить "Ай-ай-ай, плохие нукенины, воровать плохо, отдайте нам наш фонд и наш бюджет". Если бы не работа с дайме для укрепления его доверия к Мэй, он бы спрашивал с нее за этот бюджет совсем иначе - и глазом бы не посмотрел на то, что воровали не при ней. Но - денег все еще нет. В том числе государственных. Не найти виновных - это репутационный удар, который мог привести к нежелательным последствиям.

- Кто еще из Ваших знакомых был причастен к внесению средств в фонд? - ласково спрашивает Мизукаге, чуть наклоняясь вперед. Потому что с этой стороны тоже надо зайти. Возможно, кто-то из этих знакомых был уже допрошен. Они еще с Монэ не пересекались, слежка это обеспечила, как и скорость его вызова, так что называние их имен лишь покажет его искренность, а не заранее запланированную версию.

А если будут новые, то с ними тоже поговорят. Очень вежливо.

Ох, какой ритор. Не отступает, гнет свою линию, какой молодец. Еще и говорит такие правильные вещи! Мэй это все понимала - и со всем соглашалась. Монэ в ней вызывал крепкую симпатию - Мэй вообще нравились идейные патриоты, которые как могут стараются помогать деревне. И Монэ старался. Монэ делал все, что мог, чтобы Киригакуре возвращала своих сыновей и дочерей - делал то, на что в былые годы у Мэй было не так много возможностей сделать. Чаще всего их не было вовсе - из соображений безопасности самих сбежавших. У них в революционной ячейке даже было направление, члены которого называли себя Путь. Помогали вытаскивать из деревни людей. Обычно это были сторонники революции, которых вот-вот должны были раскрыть. Но иногда - иногда это просто были те, кому было в Киригакуре небезопасно оставаться. После революции же Путь начал заниматься деятельностью совершенно противоположной - возвращением шиноби в деревню, их реабилитацией и помощью им по разным вопросам - от гражданства рожденных вне страны детей до поиска работы. Работы было много, с ней проблем не было - деревне нужны были не только шиноби, пусть и в них нуждалась родина.

И сейчас перед Мэй и ее собранием из верных зверей (за исключением Куроды, выкормыша прошлого режима) стоял весьма достойный шиноби, который увидел способ помочь своей деревне - и делал то, что считал нужным. Мэй искренне хотела ему верить. и все же - лучше перебдеть, чем недобдеть.

- Это благородно и заслуживает уважения, - кивает Мэй спокойно. Обеспокоенность судьбой учителя и безопасностью деревни - это в высшей степени похвально. Как минимум один человек в этом кабинете такой похвалы заслужить не мог. Потому звери, пришедшие следом за Мэй, такие же идейные, как она, такие же ярые патриоты, сначала готовы были броситься на Монэ, а теперь краем глаза приглядывали за господином финансистом. Потому что у того дебет показаний с кредитом не сходился.

Монэ говорит логично - и Мэй склонна с ним согласиться. Курода пытается пискнуть - с его-то басом, - что-то про конфиденциальность, но ему хватает одного короткого поворота головы со стороны Теруми, чтобы заткнуть свою пасть. Потому что рот надо открывать, когда велено - или когда есть что сказать по существу. Они достаточно уже наговорили. И сейчас Мэй нужны были факты. И она их получит - так или иначе. Такая была работа.

- Разумеется, прости, я какая-то не очень радушная хозяйка, - Мэй улыбается и кладет ближе к краю стола одну из папок, после обратно поудобнее устраиваясь в кресле, у нее страшно болела шея от долгой работы с бумагами, сколько она вообще не спит уже? - можешь просмотреть. Я ничего не имею против.

Пока Монэ изучает бумаги, к плечу Мэй склоняется Ао, верная правая рука ее. Подергиваются от движения печати-серьги. Мэй от лица Монэ не отвлекается, но наклоняется ближе, так ближе, что общение их с Ао одностороннее выглядит почти интимным. Ао - незаменимый человек при Мэй, ему можно доверять, он прошел чертовски много, он был верен своей деревне - и, самое главное, он был опытным сенсором. Вероятно, самым опытным в Киригакуре. Возможно, одним из самых опытных во всех Пяти Великих Странах. За пределами тоже были могучие, но Кири Ао гордилась. Их убийца с Бьякуганом. Ао вкрадчиво Мэй сообщает, что судя по всему, мальчишка или хороший врун, или говорит правду. Во всем. Мэй в улыбке мягкой не меняется, накрывает разве что верхнюю губу ребром указательного пальца, соскальзывает по нижней. Вот оно как. Это хорошо говорит о Монэ. Патриоты Мэй всегда импонировали. Особенно молодые и благородные. Было в них что-то такое, из прошлого будто, когда Мэй сама была такой. Молодой и благородной. Правда, в такие ситуации не попадала.

Еще Ао говорит о Куроде. О том, что того чакра выдает - и он либо боится за место, либо виновен. Мэй не меняется в выражении лукаво-благодушном лица. Ах, вот оно как. Мэй не нужны были те, кто не может выполнять свою работу хорошо - и только и делает, что держится за нагретое местечко. такое слишком напоминало пригревшуюся змею. Мэй ставит мысленно галочку.

Теруми кивает Ао - и тот выпрямляется, смотрит на Онрё - взгляд той нечитаем, то ли к горлу Монэ примеривается, то ли к пальцам. То ли о своем думает.

Мэй вздыхает - и ждет, что еще ей скажет ее интересный гость.

Курода, все же, дурак. В нем сразу видно шиноби, который предпочел военной службе государственную, который предпочел уютный кабинетик полю боя. Он совершенно не умеет читать погоду в комнате. Все остальные из присутствующих - их всех в аппарат управления привела Мэй. Они все были из тех, кто умел работать в любой среде - потому что в первую очередь хотел работать. Они все прошли через боль и ужас, были вымазаны в них. Курода - Курода не понимал, что у него в этой комнате нет союзников. Как и у Монэ. Курода, все же, дурак, если считает, что ему можно вякать - даже право вякать нужно заслужить. Он бестолково пытается себя обелить, подставить другого, он бестолково гребет против течения, хотя в эту реку просто не надо было соваться. Целее бы остался. Реку его наводнили страшные твари о тысяче пастей. Курода, все же, дурак. Пока он избегал крови, Мэй готова была в любой момент вернуться к тому, чтобы в крови купаться. Не чтобы вернуть те времена, а чтобы напомнить фанатам Кровавого Тумана, что проблемного во времена Ягуры было. И какой тогда она была. Ведь возвращение Кровавого Тумана вернет и Мэй, превращающую туман в сплошной яд, разъедающий глаза и легкие.

Курода вякает в первый раз - и Мэй прикрывает глаза, раздосадовано потирая шею. Она очень не любила, когда ее точкой зрения пытались манипулировать так топорно. Курода даже этого делать не умел. Досадное недоразумение, а не человек. Мэй улыбается. За улыбкой ее скрывается текущее ленивой лавой плавное раздражение, переливающееся медлительно, но температурой способное выжечь все вокруг. Мэй устает от Куроды - ему явно нечего больше сказать. Откровенно. Он просто стоит и прикрывает свою задницу.

- Надо же, все так быстро меняется, еще с утра мне казалось, что в кабинете Мизукаге решения принимает Пятая Мизукаге, но у нас тут, кажется, страждет появиться Шестой, - мягко мурлычет Мэй, полурприкрывая глаза. Она смотрит куда-то мимо Монэ - заземляется. Так, с кем бы, с кем бы. Почему бы не с Монэ? Губы красивые, старательный и патриотичный, очень симпатичный. Отлично. Не стоит сжигать Куроду заживо, об этом думать не надо. Не надо думать о том, как его кожа от пара будет слезать, как он смешно будет визжать, как покраснеют его глаза перед тем, как вытекут. Не надо, Мэй, не надо думать о неприятных людях и их неприятных судьбах. Думать надо о хорошем, о чем-то, что поможет удержать себя в руках. Так что почему не бы Монэ. Грязного секса с ним не выйдет, но все равно будет хорошо.

Мэй улыбается расслабленно - да, так-то лучше. Ни в коем случае не связывать. Куроду, конечно, видеть совершенно не хочется. Он просто портит все. Он проявил достаточно неуважения за сегодня, если одно предупреждение не заставило его думать лучше, что и как говорить, и надо ли вообще открывать свой рот, когда не просят, то надо что-то делать с разговорчивостью такой. В конце концов, если ему так нужно высказаться, но по существу он не может, то стоит доверить его мастерам разговоров по душам. Мэй тоже может допросить, но у нее слишком много задач на день.

К счастью, есть делегирование полномочий и удовольствия.

- Проводите господина Куроду в известное ведомство. Господин финансовый управляющий явно хочет с кем-нибудь поговорить, - Мэй не поворачивается к нему все еще, с интересом рассматривая фотографии тех, на кого указал Монэ, Курода ее больше не интересует, не до тех пор, пока ему не развяжут язык, что наверняка будет делом быстрым, двое шиноби отделяются от стен по обе стороны двери и без лишних слов, во многом потому что не с ними ему теперь говорить, берут мужчину под руки, Мэй разве что вслед бросает, - и попросите Темотсу не дарить раньше времени его новому другу галстук.

Не потому что судьба Куроды Мэй хоть сколько-то волнует. Просто терять языка до завершения расследования будет неудобно. Могут появиться новый вопросы, на которые он должен будет ответить. Покинет ли в ближайшее время свою новую обитель бывший финансист? Он ее вообще не покинет. Когда дверь закрывается, Мэй все еще улыбается. Кивает Монэ, потому что хорошо, она согласна. Пусть идет. Пусть приводит.

- Онрё, составь юноше компанию, - кто решит, что от Онрё можно уйти, тот ничего о ней не слышал, а слышали об Онрё многие, многие знали, что из двух теней за спиной Мизукаге та, что от правой руки, была знаменитным убийцей с Бьякуганом, обычно эта тень обозначала руку протянутую и открытую, потому что Ао вежливо постучит в дверь и вытрет на входе ноги, Онрё такой не была, если она появлялась на пороге, то всем было ясно, что дело гиблое, потому что в двери Онрё не стучала, а ноги вытирала об лица своих жертв, это стоило помнить не только Монэ, но и всякому, кто с таким сопровождением рискнет избавиться от языка, - это чтобы у Вас не было соблазна меня бросить. Или чтобы Вас у меня не украли.

А пока у Мэй будет возможность поставить, наконец, к деньгам своего человека. И разобраться с парой других вопросов.

Отредактировано Terumi Mei (2026-03-26 01:52:18)

Подарить галстук - это весело. Во время войны бывало такое, когда нужно было оставить послание врагу. Когда ты нашел их шпиона - и нужно показать, что будет со следующим. В таком случае определенным образом вспарывалось горло, а через прорез доставали язык. Такой вот галстук. Традиция сохранилась при Четвертом - обычно так наказывали предателей деревни, пытавшихся торговать секретами и доносить что-то врагу - врагом тогда казался весь внешний мир. Такая была эпоха. Война кончилась для мира, но не для Киригакуре. Для Киригакуре она закончилась только тогда, когда произошла революция. И все же - все же многие еще помнили то, что произошло. Сколько всего было. И как дарить галстуки. Нет, конечно, убить можно и галстуком. Можно и чулками. Карандашом. Голыми руками. Для шиноби любой предмет - оружие. Сам шиноби суть есть оружие, которое держит наниматель - смешная мантра, которую вдалбливают особенно нежным сердцем. Что убивает заказчик. Исполнитель - лишь клинок. Для Мэй не было нужды в таких вещах. Она в раннем возрасте узнала, что такое смерть. Как она пахнет. Как она выглядит. Потом узнала, что такое предательство. Оно ее тогда не слишком сильно ранило - они еще не успели прикипеть к старшему товарищу. Кисаме прирезал его с легкостью. Заказчик - деревня? Нет. Просто таков долг шиноби - защищать страну, ее жителей и деревню. Они сами себе клинки, сами себе когти, сами себе клыки. И если иные увидят в этом зло - что же. Они жили в более мягкой среде. Им не позавидуешь. У них много сомнений. У Мэй - у Мэй нет права на сомнения. Мэй и не сомневается. Если решила, значит, сделает.

И сейчас она решила дать этому забавному парню шанс. Она смотрит ему в след с мягкой улыбкой. С той же мягкой улыбкой принимает из рук секретаря чай. Мэй много работает - и пьет чай, чтобы перезарядиться. Они обсуждают произошедшее. Кто-то говорит, что с Куродой, возможно, не стоило так спешить, он мог бы направить их по следу, если действительно виновен - и попытался бы сбежать. Мэй улыбается - ну, так у них все еще есть эта опция. И даже несколько сценариев работы с ней - об том она не говорит, но Ао знает этот задумчивый взгляд. Знает, что когда у Мэй темнеют глаза, будто две зеленющие морские пучины, это значит, что она что-то планирует. Что-то сложное, что-то, что будет разыгрывать методично. Это, пожалуй, было в Мэй самым страшным - стратегическое планирование и адаптивность к условиям. И сейчас - сейчас она прикидывала свои ресурсы и способы их использования. Даже если Курода не связан с Акацуки напрямую, он выдаст связных и методы вывода денег. Кому. Куда. Как. В каких объемах. При должном тщании ойнины найдут причастных. И даже если средства, скорее всего, уже не вернутся, деньги обычно тратят, а не копят непомерной горой, даже в таких объемах, особенно в таких объемах, то можно будет вскрыть и законопатить эту досадную дыру.

Они говорят - Мэй слушает и периодически кивает или качает головой. Объясняет, что если мальчик решит сбежать, Онрё просто надрежет ему сухожилия на ногах в одно короткое движение. И его потащат сразу на допрос. А если его товарищи будут играть в молчунов или бегунов, на них тоже найдется управа. Мэй пока не совсем уверена, куда это может привести, но в теории - к довольно интересным новостям.

Предателей, в конце концов, можно не только убивать, но и использовать.

А потом возвращается их гость. И его товарищи. По несчастью ли? Об этом пока рано судить. Мэй на них смотрит с улыбкой ласковой. Под нежными волнами ее внутреннего океана водятся чудовища, ждут момента, когда смогут подняться из воды жуткие свои тела, взреветь так громко, что полопаются барабанные перепонки. Но пока - пока рано. Мэй позволяет им подняться редко - прошло время их буйства. Сейчас все по-другому. Мэй смотрит на них лукаво - не хочет ли кто-то признаться сразу. Не хочет. Их отправляют на разговоры - у Ао в ведомстве много хороших собеседников. И отличных учителей пения.

В итоге - в итоге Онрё смотрит на Мэй, а Теруми ей мягко кивает. Конечно, ей стоит подержать руку на пульсе, потому что Ао нужен Мэй здесь. Верное око Мизукаге. Он, конечно, был куда больше, чем просто особенный глаз. Мэй его любила - как любят товарища, как любят того, кто пил с тобой не из одной аорты, но из одного источника горестей. Там их взгляды и пересеклись. Над водной гладью скорби, обуявшей их деревню. Мэй все думает, какое будущее у Монэ. Что ему можно поручить. Если он действительно так верен деревне, как показывает, то это дорогого стоит.

Монэ - спрашивает. Мэй - улыбается.

- Вы так торопливы, - Мэй укладывает локти на стол, пальцы сцепляет на манер мостика и упирается в него аккуратным подбородком, улыбается мягко, ее это трогает, такая жажда деятельности с одной стороны говорит о невиновности и желании ее, эту невиновность, доказать, а с другой может быть верным знаком вины и попыткой отдалить неминуемое, - вы же шиноби. А средства похитили не просто террористы, а одни из самых именитых ниндзя своих деревень, в которых видели чудовищ и гениев. Не рвитесь на верную смерть. Надо быть хитрее.

Мэй слегка голову на бок склоняет, глаза прикрывает. Пожалуй, она выберет Монэ поверить - пока по всем признакам, в том числе косвенным, он скорее невиновен. Но это не значит, что его стоит отправлять к такому могучему врагу - или его связным. Нет, Теруми не сомневается, что Утаката-сан своих учеников хорошо обучил, старательно, но дело куда сложнее. Вскрывать гнойники - дело не одного дня. И пока - пока недостаточно вводных. Она отправит его по следу - когда сама его возьмет. Когда поймет, что известно. И чьими контактами нужно пользоваться.

- Вы никогда не задумывались над тем, чем отличаются шиноби разных стран? - она начинает издалека, может, даже звучит немного как учитель, но это правда интересная вещь, которой, как ей кажется, стоит поделиться, чтобы Монэ чуть лучше понял ее логику и ее методы работы, ее подход к вещам, - это забавная мысль, когда будете встречаться с ниндзя других деревень, обратите внимание. Все мы подходим к вопросам по-разному, безусловно, на то и разные личности. Но скажу Вам по секрету, ниндзя Конохи очень ревностны, они буквально пылают решимостью. А ниндзя Ивы весьма уперты и закостенелы. Ниндзя Кумо быстро взрываются в минуту опасности, но в остальном их читать труднее прочих. Ниндзя Суны очень степенны и весьма наблюдательны.

Она не уточняет большего - хотя может много об этом говорить. Ао согласно прикрывает глаза - как и еще несколько человек. Они все были на мировой войне. Они все ее видели. Они все делали выводы. Мэй любила узнавать врага лучше - так, что начинала по-своему любить. Убивать того, кого знаешь близко, кого понимаешь, кого любишь, всегда очень сложно. Иногда невозможно - Мэй это тоже знает. Но понимание врага - ключ к успеху охоты.

- Мы же, шиноби и куноичи Киригакуре, осторожны и хитры. Мы предпочитаем действовать в тумане, так, чтобы враг нас не увидел. Мы предпочитаем действовать тихо и эффективно, - Мэй приоткрывает глаза и хитро смотрит на своего юного собеседника, глупо отрицать, что у шиноби Кири была определенная репутация в том числе поэтому, они искусство тихого убийства знали, они брали след и рвались к крови, они путали следы и терялись из виду, они были детьми своей страны, плавной, но способной обрушиться не тайфуном, нет, но цунами, разбивающим скалы, закрывающим облака, срывающим листья и разносящим песок, такими их учили быть, - поэтому в этом деле нам надо быть тихими и осторожными. Это первое правило рыбалки, Монэ-сан. Не спугнуть добычу. Сейчас мы немного потревожили воду, чтобы привлечь внимание рыбы. Узнав больше о ее повадках, мы с большей вероятностью преуспеем в нашем деле. А ловить - ловить мы будем на живца, если потребуется. Именно поэтому славный господин Курода пока не получит галстука.

Как бы не хотелось иного. Всему свое время.