Naruto: Best time to return! |
наши контакты
Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.
Вы здесь » Naruto: Best time to return! » ИГРОВЫЕ ЭПИЗОДЫ » 03.02.999 - Деревья сажают предки, а их тенью пользуются потомки
1. Название эпизода
Деревья сажают предки, а их тенью пользуются потомки
2. Дата эпизода
03.02.999 (утро)
3. Имена персонажей которые участвуют в эпизоде.
Пейн, Узумаки Карин
4. Указание локаций в которых проходит эпизод.
Амегакуре, Башня Пейна
5. Описание сюжета эпизода.
Два сенсора сталкиваются совершенно случайно. Их не связывает ничего, кроме общей крови, отдаленного родства осколков некогда могучего клана.
Вражда неизбежно несет страх и боль обоим сторонам.
Эту ночь он практически не спит - это привычно, но причины в этот раз несколько другие. Он едва-едва прекратил реагировать на Сасори, который давно был ему знаком, как натащил в Башню целую толпу. И ладно бы это были только Учихи и какие-то незначительные друзья юного Саске - так нет же. Тот ухитрился привлечь внимание достаточно количества интересных шиноби. Это, на самом деле, был талант - возможно, связанный с исключительной неудачливостью, в конце концов, Коноха села ему на хвост в крайне неудачный момент.
Однако по большому счету, отделались все стороны лёгким испугом – да, шиноби Конохи попали в плен, но смерть была бы более печальным исходом. Спутников Саске потрепало изрядно – но они тоже были в целом в норме, как и сам Саске. В общем и целом, пополнение оказалось занятным.
Он себе не лгал – как там в лесу заметил ту девочку Узумаки, так и не мог выкинуть ее из головы. Она была экстраорднарным сенсором – настолько, что ему приходилось прилагать значительные усилия, чтобы скрыться от нее… и все равно не получилось. Это был первый подобный опыт для него, если честно, и он вообще не предполагал, что такой уровень сенсорики в принципе существует. Он, конечно, знал, что в теории нарвется на кого-то, с кем у него будут подобные проблемы – но полагал что это будет кто-то уникальный…
Однако, девочка уникальной все же была. Ее чакра… Он натыкался на нее даже когда очень сильно пытался отвлечься – ее чакры было много, она была теплая, беспокойная и к ней, признаться, тянуло. Он понимал в чем дело – не мог отпустить острую фокусировку пока вокруг было столько незнакомой чакры, и потому сам же себе делал хуже, натыкаясь на юную Узумаки – но расслабился он только к утру.
Конечно, Хатаке был в плохом состоянии и вряд ли устроил бы проблем, как и девочка медик, но все равно. Да, он отвлекался на организационные моменты между его Акацуки – те тоже не спали, а активно драпали от преследования, но внимания это требовало на самом деле куда меньше, чем он уделял.
Просто и банально – он не привык к чужому присутствию так близко, и это вызывало у него некоторое напряжение. Он не опасался даже Итачи и Ламиноко, объективно одну из самых сильных пар, но все же, близкая дистанция… Так что о юной Узумаки он думал куда больше положенного.
Он уже не помнил, когда встречал кого-то из собственного клана, да еще – такого яркого представителя. Много чакры – но много чакры обычно было и у джинчурики – и такое знакомое ощущение… Наверное, это и было то самое ощущение родства, которое понимаешь сердцем. В его случае – чакрой.
Они, насколько он мог понять, были достаточно далеки друг от друга кровно, это не была какая-то потерянная племянница. Но достаточно близки, чтобы он не мог прекратить фокусироваться на почти старом и забытом ощущении дома.
Столько времени прошло, а он, оказывается, не забыл ощущение материнской чакры. Он даже не думал об этом, не фокусировался и не вспоминал – даже во снах. Этому ощущению было лет едва ли не больше, чем всей его сознательной жизни, казалось – это что-то из другого мира, иллюзорного, едва ли сохраненного памятью. Однако оно было. Память о ней, хотя он, к стыду своему, почти не помнил ее лица уже.
Наверное, возраст и одиночество делали его ужасно сентиментальным – у него долгие бесконечные годы была только Конан. И потому, пожалуй, она даже не скрывал ощущения – девочке Узумаки были здесь рады. Удивлены… но рады.
Наверное, это читалось в его чакре с самого вечера прошлого дня. Потому к утру он перестал откладывать, заниматься чем угодно, кроме дела – и пошел знакомиться.
Он спустился на жилой этаж, и уже там ощутил то, что чакра девушки Узумаки отчетливо показывает… истощение? Перенапряжение? Чакры у нее все еще было прилично, но само состояние было не лучшим – беспокойная сигнатура, слишком рваная, неровная. Будто от боли?..
Ее чакра ощущалась слабо, как сбитое биение сердца, словно придавленное подушкой. Вообще такое состояние он хорошо знал по себе - не обычные проблемы с тем, что чакра кончилась и требует восстановления, а именно перегрузка от истощающих техник. Особенно тех, которые требовали вливания жизненных сил.
Судя по всему то, что делала эта девушка с Саске причинила вред и ей самой.
Он видел подобное на самом себе, опять же, но только с поправкой на то,что его собственные техники если уж и били по нему, то были воистину чудовищны. В случае же этой девушки... Она разбрасывались своей жизнью очень просто.
В любом случае, препараты тут мало чем могли помочь, разве что капельницы. Покой, отдых... Он сам прибегал к этому исключительно тогда, когда толкал свое тело далеко за его лимиты - взять перерыв было пыткой более мучительной, нежели преодолеть это состояние, немного снизив нагрузку. В теории он знал, что для других это работает не так. В любом случае, сейчас мало что могло помочь - кроме,быть может, чая и какого-то количества лёгкой еды. Он нахмурился чуть, прошел к кухне на жилом этаже и остановился там, думая.
На кухне явно кто-то был и готовил - Конан ли решила позаботиться о гостях или они сами. Что ж, сюрреалистичной картины в виде божества у плиты молодежи увидеть пока не суждено было. Он поставил чайник и коснулся кастрюли с рисом. Та была ещё теплая, и в целом в качестве пищи для восстановления это подходило. Лёгкий суп был бы лучше, и он пометил себе попросить Конан, чтобы в Башне появились еще продукты помимо того, что нужно было им двоим.
С пленниками было проще – им готовили проверенные люди и приносили еду в Башню.
Он бы и пленниками занимался своими силами и в бытовом плане - чем и планировал заняться несколько позже. Все же, вовлечение в процесс ещё одного, пусть самого лояльного звена, снижало его устойчивость. Канва секретности, пусть и порядком пострадавшая последнее время, все равно оберегала - как его так и его деревню.
Себя было не жаль, но Амегакуре достаточно настрадалась на годы вперед.
Нагато помыл руки, снял с пальца Тендо кольцо и положил его на столешницу. Он не был уверен, почему конкретно ему пришла эта идея – сделать онигири. Пожалуй, вчерашнее ощущение толкнуло его на это?
Он помнил, как делал что-то такое для Конан, когда она заболела – лет пять назад, если не больше. Почему тогда – сейчас?
Он не слишком вдумывался в это. Дождь за окнами шумел ровно и спокойно, привычно – в этот день у него было немало дел, и все равно он не торопился. Странное ощущение, почти забытое.
Он закончил с чаем и едой, прошел к комнате молодой Узумаки и открыл легким толчком чакры – и только потом задумался, что стоило постучаться.
Но она итак знала, что он идет – он чувствовал ее сенсорное касание все это время.
- Как тебя зовут? – спросил он, проходя в комнату, поставил тарелку и чай на стол и всмотрелся в чужую чакру. Интересно, почему сейчас она шла рябью? Страх?..
Вражда неизбежно несет страх и боль обоим сторонам.
Безмолвие уютным одеялом отрезало Карин от нестерпимой головной боли. Мелкая дрожь организма не могла ее найти здесь, в этой пустоте. Здесь не было страха, в этом месте не было необходимости вставать на сторону инстинкта, закапывая в могиле потребности хрупкой души. В этом безмолвии не было ничего. И здесь Карин не ощущала чакры, не была напугана и не должна была доказывать свою нужность. Организм получил возможность восстанавливаться, чтобы потом пробудиться, и цикл унизительной жизнедеятельности начался бы вновь. Сейчас все ее естество было оторвано от жизни. Но ближе к пробуждению, проклятый дар крови Узумаки пробудился раньше, чем организм начал находил силы чтобы открыть глаза и проматывать в воспоминаниях последние воспоминания, для того, чтобы отталкиваться именно от них. Ее дар был полезным для кого угодно, но ни для нее самой, ведь она снова находится на чужой земле, среди чужих людей который не убивают ее просто потому что пока нет в этом необходимости. В общем то, как и всегда. Лишь под кольцами змей Орочимару было безопасно. А теперь небезопасно нигде. Ее дар заменял ей глаза, уши и сердце. Она ощущает не стену из чакры. Она ощущает бездонный безграничный океан из чужой чакры. Эта чакра абсолютно везде, сам воздух прописан чужой волей, а Карин лишь маленький огонек который пытается согреться в этой сырости. Капли дождя не где-то там , за стенами. Они прямо здесь, в ее голове. Миллиарды капель. Мир вокруг перестает быть пустотой. Мир вокруг теперь пульсирующий, подавляющий океан из Его воли и неосознанно она сжимается сама в себя, потому что ей тяжело объять всю эту мощь пропитанную невыносимой болью. Словно ее заперли в гигантском колоколе и не переставая бьют по нему металлической дубинкой. Карин еще не успела полноценно пробудиться, а голова уже болела так, что хотелось просто умереть на месте но не ощущать этот гул. Ее дар дрожит под напором этой чакры. Она хочет снова сбежать в безмолвие, но обратного пути уже нет, она скоро проснется, поэтому ее дар держится под оглушительным напором давления этой чакры. Сердцебиение ускоряет ритм. Ранее ровное дыхание, становится прерывистым, а погруженное в дрёму лицо, приобретает напряженные черты. Внутри просыпается животный страх существа, которое осознает свою незначительность, но убежать никуда не может. Ее дар держится, пытаясь воспринять сразу весь объем чакры, дрожит, но удается выстоять. Постепенно восприятие Карин начинает привыкать к давлению, и теперь ее восприятие вычленяет отдельные сегменты этого необъятного потока информации, очень медленно, с титаническим трудом. Ее лоб покрывается капельками пота, а тело постепенно пробуждается от озноба. Ее дар тянется к ближайшему сегменту этой чакры, липко цепляясь за этот сигнал. Она учится не терять эту связь под общим давлением чакры. У нее получается достаточное время следить за этим осколком чакры. Далее, ее дар просачивается глубже. Очень медленно, но она все же оказывается внутри, и ощущает на языке привкус этой чакры.
Этот источник двигается, и он уже близко, а это означает - опасность! Нельзя больше находиться в дрёме. На чужой земле среди чужаков нельзя подставлять свою спину, спать не безопасно. Она заставляет себя разомкнуть глаза и приподнимается, но сразу же падает обратно на постель. Только сейчас к ней начало возвращаться ощущение собственного тела. Руки налитые свинцом, она спала не целые сутки, но и того времени что она потратила на сон, для метаболизма Узумаки было достаточно, чтобы суметь взять себя в руки. Она делает над собой усилие и отмечает что голова ощущалась такой тяжелой. Общее истощение и откат от использования препаратов были мелочью в сравнении с тем, что ее сенсорика подвергалась какому то насилию сейчас. Было очевидно что Саске нигде поблизости не было. Она вспоминает, что повелась на сладкое слово “отдых” и просто оставила его там. Сейчас она не могла начать искать его чакру, потому что процесс адаптации к чакре “Бога” еще был в работе. Она делает усилие чтобы не потерять сенсорное внимание к тому телу, которое становится все ближе. Дверь бесцеремонно открывается, и Карин сходит с невероятно притягательной своим покоем,постели и пятится к стене до тех пор, пока в эту стену не упирается спиной. Привычным жестом она поправляет очки, вглядываясь в силуэт человека который вошел. Да, именно за его сигнал она уцепилась. Его поток был стабилен, сейчас он не использует чакру для опасных манипуляций, но Карин было вообще нечего ему противопоставить, поэтому страх у нее вызывало любое движение этого тела. Ее ноги все еще подрагивают от остаточного эха усталости, но она стоит крепко, инстинктивно выставляя руки перед собой в качество какой то защиты. Она понимает, что если ее не убили сразу, значит этот Бог преследует другую цель. Собирается пытать ее чтобы узнать, насколько подробно она почувствовала остальные тела? Причинит боль чтобы узнать какие то секреты Саске? Или он просто больной ублюдок которому нужна ее кровь? Очевидно что ее чакра ему не нужна, ведь у этого Бога своей чакры предостаточно. Но стоило ему бросить короткую фразу, как Карин это выбило из зыбкой колеи.
- Имя?
Она не поняла вопроса. Все эти многочисленные ублюдки к которым она попадала никогда не интересовались ее именем. Она выполняла необходимые функции, но имя было драгоценным подарком, которое ей вручила покойная мать. В ее тесном мире, этого вопроса никогда не существовало. Для окружающих, ее имя ничего не значило, пока никто не знал какого она рода. Нет, всем этим уродам не нужно знать ее имени, ведь когда она перестанет выполнять свои функции, ее просто бросят лежать там, где она упала. В нос мгновенно ударил аромат чая и риса, она инстинктивно сглатывает голодную слюну, цепляя взглядом пищу, но это еще не повод доверять этому Богу.
- Где Саске? Он в порядке?Он жив? - ее голос не уверен, в нем звучит легкая дрожь и попытка звучать увереннее.
Сотри меня оттуда, где теперь пустота
И я начну завтра с чистого листа
- Да. Он в порядке, жив и вам всем не причинят вреда, вы гости здесь, - голос Нагато отстранненно-терпелив, он поворачивается к девушке и надевает кольцо обратно на палец Тендо, ощущая как вместе с ним возвращается автономная и немного далёкая картина мира - чужая чакра, связанная с этими кольцами, чакра его людей. Он не фокусируется на ней, равно как и не ищет Саске и прочих ребят, все его внимание сейчас здесь, в этой комнате.
Он вежливо отступает назад, как минимум потому что очевидно ее пугает. Это, впрочем, не помогает совершенно - взгляд ее не меняется несмотря на то, что он делает, и Нагато с любопытством рассматривает ее.
Она не похожа на того, кого можно легко кинуть на колени, однако сейчас подрагивает как осиновый лист.
Девушка, которая ради Саске бросилась мимо того, кого посчитала страшной угрозой... Не из робкого десятка. Однако сейчас она инстинктивно защищается, будто он готов ее ударить. Невольно его взгляд скользит по ее рукам. Он цепляется за подживший уже укус на ее руке. И думает о своем.
Единственное что он долгое время знал о собственном клане - история и то, что у них много чакры... И они живучие.
Про последнее он знал не понаслышке, да и во многом Обито не щадил его не из природной жестокости. Он просто был способен вынести больше, гораздо больше, чем кто угодно ещё. Вот и все.
Он восстанавливался лучше даже в своем отвратительном состоянии, и сейчас видеть отклик того же в ком-то ещё было любопытно.
Узумаки.
Он ощущал тень во время визита в Коноху, но все же не так ярко - чужая чакра теплым потоком билась о ладонь, но была кипящим маслом из-за гнева и Лиса. Здесь было иначе.
Объем чакры девушки был значительным, не меньше, чем у Кисаме - и ещё он впервые в жизни встречал сенсора сильнее себя.
Это был любопытный и освежающий опыт,к которому он все ещё понятия не имел как подойти.
И, пожалуй, именно мысль об этом толкнула его под ребра. Сенсорика. Чакра. Тут все было полно его чакры - и дождь за окном, и сама Башня, каждый камень в ней.
Да и сам он тоже не подавлял присутствие - размазывал его, конечно, но скрыться от нее было... Он уже проверял, что невозможно.
- Я не причиню вреда тебе, - это было не тем, что он хотел сказать, но то, что действительно хотелось тоже не формировалось в слова.
Они были в ситуации, где на него с животным ужасом смотрели - что было привычно - те глаза, от которых он этого ужаса совсем не хотел.
Она проигнорировала его вопрос про имя, и он не был уверен - от нежелания говорить или от чего иного.
Вместо этого его взгляд зацепился за её руку снова - он, не думая, перехватил ее запястье, приподнимая и оголяя больше кожи... И едва не отшатнулся.
Кожа была покрыта шрамами вся. Такими же как оставался от укуса Саске - следами зубов. Человеческих зубов, местами кривых, местами ровных, с четким оттиском. Что-то было свежее, что-то едва просматривалось на светлой коже - но шрамами она была покрыта вся. Он отпустил ее руку, глядя неотрывно в ее лицо.
- Эта техника... - в его голосе грохотнуло чистой ненавистью и он спохватился. - Она же вредит тебе самой. Ты, конечно, Узумаки, но.... Не надо.
Он качнул головой и бросил взгляд на чай и еду.
- Поешь. Тебе нужно восстановить силы, - это звучало приказом куда более ультимативным, чем касание его чакры, распахнувшее двери ранее.
- Ты же должна чувствовать ложь? И эмоции, - все же спросил он вслух с осторожным любопытством после затянувшейся паузы. - И враждебные намерения, - у него, конечно, был довольно сдержанный и в основном негативный эмоциональный диапазон и очень тяжелая ки, но разве такой эффект должен быть? Ну, он мог - все же, чакры у него было много, и он пусть и был спокоен, явно не настраивал на позитивный лад... И все же.
Он не знал, почему хотел хотя бы нейтрального отношения, когда страх был привычен... И даже приятен.
Кровь, да?..
Надо было уйти, но он не хотел.
- Ты не назвала своего имени. Меня можешь звать Пейн. Я лидер Акацуки, и сейчас мы в Амегакуре. Вам разрешено свободно перемещаться там, где пропустят барьеры - это жилые этажи, спуск вниз и выход в город. Внизу есть шиноби Аме, они уже предупреждены, что вы здесь, но не мешайте им работать по возможности. Они могут дать вам местные документы, если нужно, снаряжение и одежду. Что-то можно также купить в городе. Вы будете привлекать внимание, но патрули предупреждены. Желательно, впрочем, получить бумаги и выглядеть как местные, для этого вам также все дадут дежурные. Передашь остальным своим товарищам, - да, он нашел повод остаться - в детали гостей могла посвятить и Конан, он мог поручить и Сасори, да и сами дежурные бы справились...
Это был предлог просто рассматривать ее дольше. И ощущать ее чакру.
- Я попрошу не афишировать то, что ты выяснила обо мне.
Единую природу чакры его тел могли ощутить многие, но копать так глубоко... На это были способны единицы. И она не отлипала от него несмотря на все усилия.
- Особенно про мою принадлежность к твоему клану.
Вражда неизбежно несет страх и боль обоим сторонам.
Саске был жив, у Карин от сердца отлегло. Она ощущала , что Бог не лжет.
Она начала привыкать к давлению чакры отовсюду, но бесцеремонно вошедший Бог оборвал тонкую гармонию, которую пыталась удержать Карин. Теперь его концентрированный в теле, поток чакры пригвождал все её внимание к себе. Из-за него она не может протянуть щупальце своего сенсорного внимания сквозь все преграды, чтобы обнаружить Саске и команду. На нее снова обрушился этот дождь, этот воздух, эти стены. Она снова ощущает лишь ту же сигнатуру несущую в себе скорбь и желание повеситься. Более того, теперь она ощущает на себе внимание этих божественных глаз. Снова эти глаза создают ощущение застывшей бури, которая не оставит от тебя ни следа, если начнет движение. Она ощущает на себе касание, характеризующее считывание информации с ее поля чакры, словно ее чакру прощупали изнутри и провели ледяными пальцами по позвоночнику, так не комфортно, что ей физически стало холодно в этом помещении. Пальцы стали совсем прохладные а плечи пытались вжаться в тело. Она уже прижалась спиной к стене, а животное чувство опасности перед сильно превосходящим существом неприятно зудело где то внутри. Давящая доминирующая необъятная чакра просто душила Карин со всех сторон, вызывая психологическое утомление.
Она на долю секунды прикрывает глаза чтобы вслушаться лишь в свой собственный поток, ощутить биение сердца и сенсорно законсервироваться лишь на своей чакровой системе .
Сознание впитывает слова Бога о том что тот не причинит ей вреда , но само давление его чакры для эмпатического восприятия Карин было тяжелее, чем то, к чему вся внутренняя система ее восприятия в принципе привыкла. И сейчас эта система, в состоянии тяжелого стресса с дрожью адаптировалась , потому что это было лучшее из того , что Карин вообще умела . Слова Бога звучали просто как издевательство. Но собственное сердцебиение и пульсация ее ревущего от стресса, потока дает какую то затравку на то, что она сейчас сможет переключить свою эмпатию на секундное состояние покоя. Но холодная, грубая рука Бога касается ее тонкой кисти и приподнимает, мазнув взглядом по ее позорным шрамам.
Однако ее дыхание застывает на тяжёлом глубоком вдохе. Эти шрамы и холодная рука Бога остаются где-то глубоко в мире плоти и разговоров. Все ее естество сенсорно дрожит от резонанса двух коснувшихся чакр и зрачки Узумаки расширяются, наконец вцепившись в этот источник чакры , как за проводник, помогающий игнорировать давление дождя , воздуха и всего, что было пропитано чакрой Бога. Сейчас он проводник. Она ощущает пронизывающее колкое касание божественных глаз, которые уже знали о ее чакровой конституции всё. Чувствует узлы давления чакры на тело Тендо, якоря вбиты в него, ощущает насилие над самим понятием “тело” и “жизнь”. Она ощущает что эти якори не изолированы а принимают сигнал чакры. И ее цепкий сенсорный взор касается этого сигнала вопреки давлению чакры отовсюду. Она чувствует что Он видит ее, чувствует и знает, что она его ощущает. Карин знает что не надо было этого делать, это не ее секрет , но это страшный секрет. За такое не гладят по голове . Но остановится она уже не может, потому что это не ее воля, а инстинкт вложенные в неё генами. Ее сознание тянется прочь от стен этой комнаты, чужая чакра, плоть, барьеры, все это остается лишь фоном. Ее дар тянется вслед за сигналом, исходящим к черным чакро приемникам, потому что это проще чем пробиваться через толщу чужой чакры в пространстве.
Она не пытается сломать защитные барьеры, а втекает в поток исходящей через печати чакры. Она проникает через открытый канал этой связи и липким сенсорным взором касается горячего пульсирующего источника этого сигнала. На её языке появился характерный привкус крови и жажды. Сердце усилило свой рокот от тумана чужого эмоционального следа. Ощущение непреодолимой скорби и боли. Этой боли просто нет конца. Ее душа дрогнула, словно обожглась об эти страдания, мышцы в ее организме натянулись, готовые порваться на отдельные жгуты. Однако его чакра, такая горячая , светлая, такая знакомая. Эта чакра резонировала с ее чакрой так легко, словно была создана из тех же кирпичиков что и ее собственная. К этой чакре захотелось потягаться и прикоснуться рукой. Но буквально поверхностью кожи Карин ощущает неестественный ужас от сигнатуры, которая была вплетена в этот уютный поток глубже, чем даже божественные глаза. Словно безжизненная черная дыра непрерывно резонировала с горячим потоком материализую извращённый симбиоз в котором не только чакра , но и жизнь утекала в эту бездонную темноту.
Карин столь же глубоко и тяжело выдыхает, прерывая связь от эмоциональной перегрузки и просто падает на колени, возвращаясь в физическую реальность. Эта связь продлилась лишь несколько секунд. Теперь она снова здесь, в этой холодной комнате, смотрит уставшим взглядом на Бога.
Этот Бог видел ее шрамы, это было унизительно, поэтому она плотно закрывает руку в рукаве. Это только её шрамы и только её позор.
Укус это не всегда выбор, чаще всего это только данность - коротко отзывается она, в попытках вернуть нервную систему в состояние стабильности.
Она снова переводит взгляд на тарелку с пищей и на этот раз этот аромат риса невозможно изолировать. Она забирает тарелку себе поближе, не сводя взгляда с его пугающих всевидящих глаз . Сейчас было совершенно не интересна бумажная бюрократия Аме.
- Пейн? Я… Карин. Просто Карин. Узумаки.
Все таки ее дар не обманул ее. Он никогда ее не обманывает . Этот Бог действительно с ней одного рода, он тоже из проклятого исчезнувшего клана. Но он Бог и правит народом, а она лишь дрожит от его чакры.
- Пейн... Так много потрясающей чакры, но… та черная дыра убивает тебя. Почему ты так хочешь умереть? Ради чего стоит так сильно страдать?
Обычно Карин поверхностно и малодушно относится к чьим то страданиям и чужой судьбе, ведь у неё была лишь она сама, ей нужно было переживать за себя а ни за кого то.
Но она никогда не встречала кого то , кто мог бы уместить в себе так много страданий и скорби. Она вообще не понимала как это возможно .
Сотри меня оттуда, где теперь пустота
И я начну завтра с чистого листа
Зря он ее коснулся. Он привычно тянул руки ко всему интересному – это был его личный инстинкт потому что ему проще было либо посмотреть, либо потрогать – како-то повзаимодействовать с этим миром, от которого он был отрезан двадцать лет.
И все же – зря. Он ощущает то, как она прокатила свою сенсорику по нему – также как делал он со всем, до чего касался, но сознательно – и ощущал, как она тянется… к нему.
К его чакре, к его… сути чакры. И никак не мог остановить ее – и самое пугающее, он не хотел.
Сенсорный контакт случался у него нечастно, и нечасто – такого уровня, что он все ощущал прекрасно, но понять, что именно было о нем считано не мог. Это был первый раз, и собственная… нет, не беззащитность, а пассивность, перед ним били.
В отличие от нее, этой девочки с алыми волосами, он был больше привязан к этой реальности, хотя и оторван от нее был куда сильнее.
Он замечает это различие не сразу – так, как он сначала воспринимает Риннеганом, она воспринимает сенсорикой. Для ее это как дышать, как видеть. Для него, все же, второе, хотя и более близкое. Взяд, ощущение, касание. Для нее же существует ощущение, ощущение и еще раз ощущение.
Он смотрит на нее в некотором шоке, даже не фокусируясь сначала на ответы про укусы, хотя тут нужно в первую очередь.
И про то, что практически не сущесвует сенсоров, способных прочитать его эмоциональное состояние из короткого контакта. Это нереально, невозможно, так не может быть – однако примерно то же самое говорят и о том, кто он, и о его силе.
Потому он смотрит на девушку долго и молчит, позволяя ей взять тарелку. Она словно бы сейчас все о нем поняла, и… словно бы расслабилась?
Словно бы страх из нее пропал, оставляя усталость, истощение и что угодно еще – но панический ужас и желание защититься будто выключается. Он ничего не понимает, совершенно.
Даже предположить не может – и лишь крутит в голове ее вопросы. Ее слова.
И молчит.
Почему он хочет умереть – это даже не вопрос, в этом нет какой-то конкретной причины, и те люди, что могли спросить у него подобное и сами тоже держатся на этом свете примерно по тем же причинам, что и он. А сами – мечтают, чтобы это было затянувшимся кошмаром, из которого можно было сбежать, пусть и на тот свет.
Он не видит смысла в этом вопросе – он не знает, как бывает иначе. Не знает, как этого может не быть – желания не существововать больше, желания, чтобы все это закончилось наконец. Точнее, он знает – что так у других, так должно быть, так – у Яхико было когда-то и, наверное, у него самого. Но в момент, когда его тело упало под безжалостные капли дождя, мертвое, он тоже остался там. Тоже умер.
Смерть через Риннеган видно слишком хорошо.
Его сила позволяет ощущать жизнь и смерть в равной степени ярко и сильно, но лишь смерть влечет его. Жизнь – это боль и страдание. Смерть – недостижимая свобода. Он должен и обязан жить, и это само по себе наказание.
Потом, когда он вернет Яхико, он, наконец, может отдохнуть… и смотреть на них с небес. А если выживет – то беречь их издали, надеясь этим искупить грехи.
Все просто. Все очевидно. И потому слова Узумаки Карин сбивают его с толку. Узумаки.
Ее чакра остро похожа на глоток теплого жасминового чая и травы, которые сушила мать над камином. Он смотрит на ее алые волосы. Лица матери он не помнит – глупо, стыдно и обидно, но это истина времени. Риннеган позволяет ему запомнить досконально огромное множество вещей, но – момент упущен потому что тогда он не старался запомнить. Все, что осталось у него – сны и такое же смутное, как сон касание ее руки.
- Имя, данное мне в семье, другое, - он не называл его другому человеку целую вечность, и не собирается делать это сейчас – так что это максимум откровенности, который он может позволить себе пока. Узумаки Нагато – пока он искалеченное тело – не должен быть живым. Потом – он будет таким же инструментом, что и все остальные. – Мы все – Пейн, - говорит он, не надеясь что-то объяснить, но это очевидно. Мы все – боль, боль есть в нас всех, это не только имя, а то, что объединяет его с другими людьми. Нагато – лишь песчинка, лишь мост в этом.
Однако… здесь ему хочется быть Нагато впервые за много лет.
Хочется сказать свое имя. Хочется услышать его из чужих уст.
Ее чакра слишком похожа на чакру его матери. Но он молчит – это секрет, за который убивают. Не сейчас, по крайней мере. Возможно – никогда.
- Не хочу, чтобы ты понимала ради чего, - он пожимает плечами. – Если потеряешь того, кого любишь по своей вине – тебе тоже не захочется жить.
Он молчит некоторое время, рассматривая ее руки, ее чакру. Думает, наконец, о том, что она сказала про следы укусов на теле.
Данность, значит… Он умеет читать между строк – это значит, что не она выбирала быть укушенной. Это сейчас, с Саске, видимо все изменилось. До этого…
Орочимару и его методы. Тут даже спрашивать не нужно – хотя… не факт. Их клан – сосуды биджу, источники чакры… Инструменты.
Он сам – сосуд для чужих глаз и орудие чужого плана.
- Не печалься обо мне. Я не умру, несмотря на то, что хочется, - он не мог позволить себе смерти, а потому давно перестал мечтать о ней как об отдушине. Он должен был жить – как минимум, не имел права бросить Учиху наедине с миром.
И мир тоже не имел права бросить. Ему еще смотреть в глаза Яхико – в этом мире или загробном.
- Впервые вижу, чтобы кто-то так легко чувствовал эмоции. Это всегда было с тобой? – он смотрит на нее любопытно, а потом пару мгновений молчит.
- У тебя очень приятная чакра. Чувство… как будто вернулся домой, - он отстраненно улыбается, и это тень его собственной улыбки. – Если… - он не знает, как сказать, что ей тут рады, что она может остаться. Что он хочет, чтоюбы она осталась, - тебе что-то потребуется – сделаю все, что возможно, - говорит он вместо этого. – Тут безопасно, - он снова смотрит на ее руки. – никакой… неотвратимой данности укусов, - он качает головой с тенью сожаления. Он хотел бы стереть эти следы с ее кожи. - Ты сказала, что медик? Это только в этой... технике или ты что-то еще умеешь?
Вражда неизбежно несет страх и боль обоим сторонам.
Он произносит слова о потере, о его вине, а Карин стыкует эти слова с тем, чему она доверяла больше, чем чему либо в своей жизни - со своими ощущениями. Эта пронизывающая скорбь все еще давит на нее. Кончики ее пальцев все еще сводит дрожь от лавины того отпечатка эмоций, в который она успела войти еще даже не по пояс. Но мрак этого отпечатка еще сидел в ней свежим шрамом, а яркая, необузданная горячая чакра оставила на ее естестве ощущение легкой контузии. Пелена перед глазами, словно она потеряла сейчас свои очки, легкое нарушение координации, из-за чего ей приходится прилагать дополнительные усилия, чтобы не пошатнуться. Ощущение вакуума в голове, виски пульсируют от того, что она не отпускает свою концентрацию, чтобы не расслабиться окончательно, ведь тогда этот дождь снова будет оглушительно звенеть у нее в голове. Она привыкла, но если расслабиться, придется начинать вновь.
- Потрясающая чакра… такая горячая. Океан из ослепительной чакры. Океан из боли. Везде боль, в небе, в телах. Везде Пейн.
Она все еще ощущала привкус крови и касание божественных глаз. Эту обжигающую чакру, как оглушительный симфонический взрыв. -
-Как жидкое солнце …
Она все еще ощущает как жар этого необъятного естества обжигает ее сознание, оставляет ожоги на ее даре, как костер в морозную колючую ночь. Нет ни звуков, ни надежды, лишь этот ослепительный свет. Настолько интенсивный свет, что кажется почти невыносимым, граничащим с безумием. Как смотреть на сверхновую звезду, которая одновременно является давящим океаном. Поверхность ее кожи покрывается мурашками, но теперь это не ужас. Это больше не страх, а что-то новое. Она на сто процентов могла полагаться лишь на свои ощущения. И они возбуждали зудящее любопытство.
- Ослепительная чакра… - бормочет она, не находя в себе ресурсов для того чтобы избавиться от шлейфа ярких, въевшихся в нее, ощущений. Она никогда в своей жизни не вбирала в себя ничего подобного. Это был … настоящий восторг. И ей становится мало, внутренний азарт требует еще этих новый ощущений.
Во рту ужасно пересохло, кончики пальцев словно только сейчас стали ощущаться как ее собственные.
Оказалось, Пейн это не имя. Пейн это то самое болото ужаса, в котором она увязла. Пейн это путь, который пока остается для нее неведомым. Он страдает, но его это словно не беспокоит, будто это его нормальное, комфортное состояние. Карин не понимала этого. Она никогда не была достаточно душевно сильной чтобы задумываться о таких сложных концепциях. В ее личном мирке ей нужно было всего лишь быть полезной чтобы иметь возможность на следующий день проснуться и снова доказывать свою полезность.
Как она и ощутила, он охватил своим сенсорным взором все что она прощупала, все что восприняла и потребила в качестве информации. Она его не видела, а ощущала своим естеством, и он это чувствовал ясно. Очевидно, он отличался от тех сенсоров, которые обычно попадались Карин. Тех сенсоров легко было обмануть, а скрыться от них легче легкого. Но этот Бог уже знал что она такое.
- Моя стихия это чакра. Я чувствую ее, материализую в форму, ощущаю вкус, цвет, эмоции , потоки, отпечаток, могу отыскать ее где угодно и скрыться от нее. - она говорила преодолевая тяжесть в теле, вызванной глубоким восторгом и психологической фиксации на новом, невиданном ранее ощущении. Эта обжигающая чакра буквально опьяняла ее, вытесняя потребность в безопасности и стабильном и понятном чувстве осторожности. Сейчас она была готова сказать все что угодно, лишь бы этот разливающийся по венам восторг не прекращался.
Его слова о “доме” откликаются в глубоких безднах души давно забытым чувством ностальгии по приятному аромату ее матери, по теплу ее рук и самой доброй улыбки на свете. Да, она была слишком добра и открыта, и мир прожевал ее, выплюнул и даже могилы не оставил. Чакра этого бога такая же горячая. К этой чакре очень хочется прикоснуться еще раз, хотя бы на крошечное мгновение. Ведь если он ходит бок о бок со смертью, значит мир и его прожует?
Нет, он не такой. Он не добр и не открыт для мира. Он скрывается за трупами и топит мир в этой скверной боли. Мир не прожует его, он сам обожжет этот мир своим океаном чакры. Он не умрет так как она. Эта боль не слабость, она его сила. Ведь он не такой Узумаки как Карин.Не такой как ее покойная мать. Он не стоит на коленях, и не ждет того, кто подарит ему место рядом с собой. Он это путь, который Карин не может осознать из-за того что она лишь Карин.
Ее сознание ловит каждое его слово, но мозг не может зафиксировать эту информацию, как данность. Люди не могут предлагать безопасность просто так. Людям всегда от нее что то нужно. Но этому Богу она совершенно ничего не может предложить. Она делает над собой усилие чтобы вернуть себе прагматичный настрой, но легкая дрожь на кончиках пальцев все еще разливает по сердцу ощущение созидательного жара чакры этого невероятного Узумаки.
- В лабораториях Орочимару-сама нет понятия “медик”. Ты либо эффективен, либо отправляешься в утиль. Если Орочимару-сама говорит, что “мясо” на операционном столе должно не умереть во время всех циклов препарирования и имплантации, значит я поддерживаю в нем жизнь столько раз, сколько нужно, пока Орочимару-сама не теряет интерес к этому “мясу”.
Она смотрит на этого Бога, и в ее взгляде читается не животных страх а азарт влившийся в нездоровое любопытство. Этот Бог, с точки зрения чакры невероятно интересен, он как вкуснейший недосягаемый десерт от которого ни кусочка не откусить. И от того он становится еще более желаем.
- Базовые медицинские знания, Кабуто обучал меня. Когда смерть собирается забрать кого то, они пьют меня и их клетки регенерируют за секунды. Моя жизнь течет в них. Все из-за моей чакры. Орочимару-сама проводил исследования, работал над сыворотками из моей крови.
Она протягивает руку к Богу, не скрывая азарта и нетерпения в голосе.
- Эта чакра, в глубине ужаса и боли. В толще этого давящего дождя. Я хочу ещё этой чакры. Она невероятно обжигающая. Могу я? Прикоснуться еще раз? Пожалуйста.
Сотри меня оттуда, где теперь пустота
И я начну завтра с чистого листа
Он слушает Карин не перебивая - в этом почти нет привычной ему системности и отстраненного, почти технического анализа, потому как в отличие от него она не живёт, она ощущает каждый момент.
Он впервые видит сенсора сильнее себя, более замкнутого на этом типа восприятия, чем он сам и это - сила возведенная в абсолют - даёт ему смутное представление о том, как его, быть может, воспринимают другие.
Он привык к страху и трепету, он привык к фанатичной преданности, но ее реакция все равно... Иная.
И несколько смущает его.
Он медлит, не реагируя. Жидкое солнце...
В груди глухо ноет, он знает, кому бы сказал подобное, о чьей бы чакре - и это не он. Чужое восприятие именно по отношению к нему почти оскорбление.
Однако сенсорное восприятие у каждого свое, это накладывается характером, личностью, прошлым, способами восприятия в целом, а ещё - тем, что человек в жизни ищет. Нет двух сенсоров, которые воспринимают мир одинаково, и дело даже не в техниках. Для кого-то мир поет, для кого-то пахнет, для кого-то он теплый, для кого-то яркий и горячий. Для него самого мир выцветает до черного, белого и серого как под взглядом Риннегана и остаётся только чакра. Она разная на вкус, цвет и запах.
Чакра Карин ещё и звучит - и в ней ласковый шепот, который он не может уловить. Кажется, там его зовут по имени.
Это ностальгическая сентиментальность, он редко был подвластен ей теперь. Но, видимо, просто устал.
- Да, Орочимару не меняется... Мы работали раньше вместе, - Нагато замечает это почти отстранено, думая о том, что судьба, кажется, подкидывает ему какой-то очень неожиданный сюрприз - не то чтобы желанный, но очень удачный. Он не уверен, насколько она способна решить его проблему, равно как и не уверен насколько наука Кабуто тут применима.
Но он моргает удивлённо и отрывается от раздумий, стоит ей задать вопрос.
- У тебя истощение, повремени с экспериментами, - говорит он, но это почти бесполезно - девочка Узумаки, и она пышет жизненной силой. Кто бы ему сказал повременить - да когда ему говорили, кого бы он слушал.
Он не слушал, и она не станет.
Он долгое время разглядывает ее лицо, ее глаза - думает о том, что такого цвета были глаза его матери и, наверное, должны бы были быть и его. Независимо от активации доудзюцу - какими были бы его настоящие не узнать.
Он задумчиво склоняет голову набок, а потом резко шагает к девушке.
Он перехватывает её руку, легко толкает ее на постель, чтобы край ударил под колени и она свалилась.
Он садится на эту же постель, а потом притягивает Карин к своему плечу, приобнимая - физический контакт, чакра к чакре. Он не закрывается, что для него практически не свойственно - но это и бесполезно, она все прекрасно чувствует.
- Можно, - осознание того, что она скажет и сделает все, если узнает детали для него диковинно, но он редко ошибался в людях... В таком.
Его пальцы почти равнодушно поглаживают ее алые волосы. Он знает, что она ответит на все, что он спросит, но все равно будет где-то не здесь. Обжигающая чакра, значит...
Ее касание подобно прикосновению к сердцу, к руке под ребрами - но оно не причиняет боли и это забавный опыт. Физический контакт менее понятен им обоим нежели сенсорика - он уже много лет живет, полностью завязанный на чакру - и именно сенсорный контакт аналог прямого прикосновения.
Не к Тендо, а к нему самому. Самое близкое, что он может позволить.
В нем не настолько больше чакры, чем в ней - больше, конечно, но не так чтобы это подавляло абсолютно, просто вся его страна пропитана его чакрой, а Башня, да и сама Амегакуре - тем более. Его присутствие здесь в облаках, в самом воздухе, земле и каплях дождя. Он опускает подбородок на ее макушку, думая о том, сколько раз судьба не была к нему добра, а сколько – давала какую-то возможность, которая, пусть и вела на самое настоящее дно, была ответом.
Он смотрит на нее руки, где под рукавами скрыты укусы и понимает – нет. Он не сделает этого, пусть и выглядит ее техника перспективна. Не может, не хочет – а потому не станет. С нее достаточно – и пусть он был местами все еще тот же наивный идиот, пусть так.
«Мясо» должно оставаться живым, да, и цена того не важна… Но в этом случае и на столе, и за столом был он сам.
- Поможешь мне? – спрашивает он вслух, там, далеко у себя настоящего, и это скорее не вопрос, а ощущение, которое ему любопытно передать, чтобы выяснить насколько пугающе точен ее дар.
Вражда неизбежно несет страх и боль обоим сторонам.
Сейчас для нее не имеет значение что он делает и сделает. Он запредельно силен. Он как высший хищник, а она лишь бесполезный маленький кролик. Она морально устала, но там в родных потоках его чакры она чувствует себя как в месте, которое хотелось назвать обителью. Она не тратила усилия даже на саму мысль о каком то сопротивлении его действию, лишь бы коснуться его чакры вновь. Его воля сейчас это отправная точка, вокруг которой крутится ее реальность. Она оказывается уже в горизонтальном положении. От переизбытка сенсорной информации и эмоциональной многослойности ее ощущений, ее нервная система дрожала от шока. Все это сложно было переварить разом и чтобы защитить мозг, она перешла в состояние “замирания”. В состояние полу бодрствования, полусна. Она не желает ничего, лишь ощутить эту чакру еще раз, утонуть в ее глубине, потому что она пробуждает в крови Карин ощущение принадлежности к чему-то важному, масштабному. Словно она капелька его же собственной крови и больше не надо за кем то куда то бежать, искать теплоту в ком то, а можно просто остановиться, закрыть глаза и подышать его сложным и родным жаром. Сейчас она не хочет ничего материального. Бог обещает безопасность, но если передумает и убьет, это не будет иметь для нее значения.
И Бог позволяет тактильный контакт, она ощущает его плечо. Он позволяет ей погрузить ее дар в его чакру, а не просто случайно коснуться, и весь мир теперь становится еще более незначителен. Нервная система набрасывает на все остальное, тяжелое, глухое покрывало, чтобы она не сошла с ума от остроты момента. Прошлое исчезает, будущее стирается, остается только бесконечное, неподвижное «сейчас». И ей нравится это «сейчас». Мозг перестает записывать события как связную историю, он лишь фиксирует обрывки. Эти осколки остаются в памяти острыми занозами, потому что нервная система пока не может сшить это в единое полотно. Да она и не хочет. Она просто хочет ощущать его и больше ничего. На этот раз касание к чакре Бога оказывается плавным и мягким. Он не оказывает сопротивление, ждет ее прикосновения, она привыкает к давлении чакры отовсюду. Время теряет свою линейную строгость. Оно больше не течет рекой. Секунды растягиваются, замирая в воздухе. Цвета обретают внутреннее свечение, остается только ритм сердца, гул в ушах, похожий на морской прибой. И ощущение глубины. Здесь нет ее страхов, ее уязвимости. Лишь потоки его чакры.
Пласт тяжелой, пульсирующей гравитации божественных глаз.
Если обычная сила течет, то естество этих глаз давит, от чакры этих глаз исходит холодный, металлический звон, который отдается болью в костях и зубах. Но сила этих глаз не стирает ее жизнь как каплю дождя с лица. Она внутри. Ее мир делает глубокий вдох и переходит на шепот. Тело охватывает ленивая истома. Гравитация, которая весь день тянула плечи вниз, внезапно становится ласковой, податливой. Кончики пальцев покалывает приятное тепло, принося упоение свободой от самой себя, от этого надоевшего, ничего не приносящего внешнего мира.
Ее сознание становится легким, как пушинка, подхваченная горячим ветром. Ощущение сладкого чувства меланхоличного восторга. Здесь Карин спокойна. Здесь она не функция, а просто ощущение. И это потрясающе спокойно. В глубине этой родной чакры она была бы рада исчезнуть и не проснуться. Может, если Бог убьет ее, ей всегда будет так спокойно?
Глубже - обжигающее течение чакры Бога переплетается с черной дырой в самом сердце этого течения. Здесь нет ни тепла, ни надежды, только бесконечное эхо старых страданий. Она знала что найдет эту боль здесь. Ведь этот Бог и есть “боль”. Она видела эту паразитирующую дыру в нем ранее. Это не болезнь, это паразит к которому подключен Бог. Это всегда активные божественные глаза жрущие чакру так неумолимо, что любой другой человек бы не смог выдержать такой нагрузки.
Но его каналы чакры истончены до предела. Запах старого железа, крови и бесконечного, пронизывающего до костей дождя. Ее собственное тело начинает ныть от того как ощущение этого аспекта остро отзывается в ее собственном потоке чакры. Ощущение механического насилия и противоестественного голода слишком неразрывно сливается с жаром уютной ослепительной родной чакры. У Карин это вызывает ощущение отторжения и тошноты. Это противоестественно. Инородные штыри ощущаются как гвозди прибившие саму жизненную силу этого Бога к его собственной могиле. Каждое движение чакры через эти штыри отзывается в ее сердце скрежетом железа по кости. Бог не просто слабеет, он буквально растворяется, становясь бледной тенью, придатком к этой голодной бездне. Его чакра кричит, когда проходит через эти черные каналы, но Бог заставляет её замолчать. Так тяжело, что кажется по его каналам течет жидкий металл а ни чарка. Каналы чакры словно вибрируют от запредельного напряжения, кое где разрывы — там чакра застаивается, превращаясь в очаги темной, гниющей боли. Его сложный биометрический и эмоциональный код просто воет от страданий и агонии. Она «считывает» реакцию чакровой системы на микро повреждения и разрывы. Если орган поврежден или изношен, поток чакры в этой области обычно искажен и является сигналом о проблеме. Но здесь вся система работает, будто бы на одной лишь запредельной воле к жизни и неугасаемому наследию его рода, даже несмотря на то, что штыри которые вгрызаются в центральный канал его чакры проходя вдоль позвоночника, выпивают его и его чакра утекает в бездонную утробу черной дыры.
Он умрет. Все очень плохо и его не спасти волшебной таблеткой. Он просто мучительно умрет и единственный океан обжигающего покоя для Карин исчезнет, как исчезал всегда. Настоящего покоя не существует, даже смерть это мука и запечатление собственной боли в вечности. Она искала покоя но нашла неизбежность. Она подавлена и разбита потому что она знает, ее целительная чакра не может вырвать его из лап смерти потому что он сам укутал себя ледяными руками “костлявой”.
Ее взгляд фокусируется на холодном камне стен комнаты. Физическая реальность даже несправедливее, чем ей казалось прежде. Ее руки холодные, холоднее обычного, оттягивают воротник ее одежды, обнажая искусанную шею. Она вручает ему свою чакру, кровь, все что он хочет. Ведь если даже Он умирает так несправедливо и мучительно, то какой вообще смысл в каждом следующим рассвете?
- Если выпьешь, это не спасет. Но станет морфием, чтобы было не больно. Станет значительно легче. Ты продержишься дольше. Ненадолго. Но пить надо из туловища, так эффективнее.
Сотри меня оттуда, где теперь пустота
И я начну завтра с чистого листа
Сенсорное восприятие – самая жуткая вещь из существующих от того, насколько индивидуальна она была – и какие отпечатки накладывала.
Он любил чакру Конан, что ощущалась как прохладный дом с татами, на которых можно растянуться и не думать ни о чем, потому что он любил Конан – не ее чакру.
Он чувствовал покой от чакры Обито не потому что это была приятная чакра – она была какой угодно, кроме приятной – но потому что она была ладонью, прижатой к раскаленному в лихорадке лбу. Потому что он признавал его.
При этом чакра Хатаке, которого он едва ли знал, покалывала кончик языка словно ледяная горная вода – и это было приятно, безотносительно его личного отношения.
Чакра Итачи утихомиривала вихрь внутри, хотя сам Итачи скорее его провоцировал – упрямым он был невероятно, да еще и повернутым на своих идеях. Но чакра его теперь была словно бы иная – в кратком контакте она была приятной, куда приятнее, чем все семь лет их знакомства.
И вот теперь – Карин.
Ее он встречил через чакру, и сейчас контакт был исключительно на нее и завязан – она тянулась к нему как огонек к пламени. И он с собой не мог ровным счетом ничего сделать – да и не хотел, потому что это пламя прогревало его до самых глубин души, вытаскивая что-то забытое, что-то давно утерянное, о чем он, кажется, уже и не подозревал совсем. Что-то, чего не хотел знать, помнить и чувствовать. Семья. Потеря ее была когда-то всепоглощающей – слишком большой для маленького ребенка, чтобы пережить. Но он справлялся – всегда справлялся, потому что одного Риннегана, которым он не умел пользоваться, для выживания было мало.
Он много раз думал потом, спустя годы – быть может, лучше бы ему было умереть у тел родителей. Но выживать… выживать он умел отлично. Потом все затмила совсем другая семья – Конан, Яхико, Чиби. Та семья, от разрушения которой он уже не оправился. Его страна, его дом, его друзья, его семья.
Наверное от того и эта связь зацепила его – ничего не значащая, пусть и родственная – но всю жизнь он только что-то терял, практически никогда не приобретая равнозначное. Потому – не обрывал, хотя и мог – остановиться от контакта, ударить в ответ хоть той же сырой чакрой… Но он не хотел – как не хотел ранее того, чтобы она боялась, также и не хотел отстраняться.
Впрочем он чувствовал, что вот она едва ли отлипнет от него, прокатывая чакру прямо к самой его сути. Это, конечно, было взаимным – но он был практическим невесом в сравнении с ее напором.
Нагато мысленно усмехнулся – и это ему говорили, что он бесцеремонен… Он привык к сенсорам деликатным и тихим, а не к сносящей волне чужого интереса. Чужое сенсорное внимание обычно проскальзывало сквозь него – но не в этом случае.
Девочка похожа на пиявку. Родственную, приятную, совершенно неболючую, но все еще невероятно приставучую. Нагато покачал головой, не сопротивляясь особенно.
Он прочесывает пальцами ее алые волосы – в отличие от его собственных, они, пусть и тоже гладкие, но жестковатые и густые. У матери были другие – гладкие и эластичные как поток крови, как алая лента.
В ее чакре он ощущает беспокойство – яркое, вспыхнувшее в эмоциях, которые он чувствует теперь тоже из-за глубины контакта. Горечь, отчаяние – это, кстати, не его, она будто зеркалит бесконечно кривым зеркалом, но все же – чувства не его. Она ужасается. Она скорбит.
И это возвращает его к ранней утренней мысли – ну неужели все так плохо, право слово? Когда он отписывал свое состояние для Сакуры…
Да, он думал – как он вообще живет столько лет? Но… ощущать такое поглощающее бессилие странно. Смущающе, неясно. Он не знал такого, не знал даже слова, которым можно это назвать. Сочувствие? Боль – за него?
Он не знал и не понимал такого, забыв это ощущение на долгие годы. Конан было за него больно. Конан жалела его и тихо плакала, от боли и отчаяния – и он чувствовал, что подвел ее. Конан до сих пор прикасается к нему словно он способен рассыпаться в сию же секунду.
Но когда он понял, что уже не сможет двигаться и жить как раньше – он запретил себя ей жалеть. Запретил ей себе помогать. Запретил ей все – потому что ощущать то, что с ним было гораздо тяжелее через чужую боль. Учиха никогда не жалел его, никогда не делал скидок. Неважно было его состояние – у него была сила, которая компенсировала это все.
Он не знал его реального отношения, и не хотел знать – потому что это было единственным, которое он принял. От Конан – тоже. Годы превратили его состояние в неизбежную данность и он ничего сильного не чувствовал по этому поводу.
Чужая же реакция обезоруживала.
- Карин… - он вздрагивает – и он настоящий, и Тендо, - и отстраняет ее, накрывая ладонью цепь старых шрамов на ее горле. Следов кусов. Человеческих зубов. Это явно было больно.
Это застарелая, старая боль – и он разогревает ладонь чуть большим количеством чакры – касание практически живое, пальцы – теплые. Он обводит следы на ее шее и поднимает ее ворот обратно.
- Я не стану. Все не так плохо, - отшучивается он вслух тоже, и внимательно заглядывает в ее карминовые глаза. – Мне нужна будет твоя помощь, но не такая. К тому же, - его голос становится строже и серьезнее, - я же сказал – без экспериментов. У тебя сейчас нет сил для этого.
Он едва ощутимо стукает ее по носу двумя пальцами как ребенка.
- Прекрати пытаться отдать свою жизнь кому попало. , - он все еще серьезен, но смягчает тон. Мне было как тебе, когда со мной это случилось. Я прожил много лет, проживу не меньше. Мы – очень живучие, - он хмыкает все еще строго. – Поможешь со стабилизацией чакросистемы… Или хотя бы расскажешь медику что не так. Этого достаточно, - он склонил голову чуть вбок. – Не переживай, - твердо и уверенно сказал он. – Я привык к боли, от нее не нужно спасать. Я не умру.
Не имею права умереть. По крайней мере, сейчас. По крайней мере, от этого.
Он снова потрепал Карин по волосам и задержал руку так.
- Тебе нужно прийти в себя. В первую очередь. Ты никому не поможешь, если не поможешь себе, - ей нужно было поспать, поесть, восстановить чакру… - И на будущее. Кто-то более резкий чем я определенно не станет терпеть твой сенсорный интерес. Постарайся сдерживаться. В том числе и пассивно, - он задумчиво усмехнулся. – Концентрируйся на мне, если будет сложно.
Вражда неизбежно несет страх и боль обоим сторонам.
Вы здесь » Naruto: Best time to return! » ИГРОВЫЕ ЭПИЗОДЫ » 03.02.999 - Деревья сажают предки, а их тенью пользуются потомки
