Зря он ее коснулся. Он привычно тянул руки ко всему интересному – это был его личный инстинкт потому что ему проще было либо посмотреть, либо потрогать – како-то повзаимодействовать с этим миром, от которого он был отрезан двадцать лет.
И все же – зря. Он ощущает то, как она прокатила свою сенсорику по нему – также как делал он со всем, до чего касался, но сознательно – и ощущал, как она тянется… к нему.
К его чакре, к его… сути чакры. И никак не мог остановить ее – и самое пугающее, он не хотел.
Сенсорный контакт случался у него нечастно, и нечасто – такого уровня, что он все ощущал прекрасно, но понять, что именно было о нем считано не мог. Это был первый раз, и собственная… нет, не беззащитность, а пассивность, перед ним били.
В отличие от нее, этой девочки с алыми волосами, он был больше привязан к этой реальности, хотя и оторван от нее был куда сильнее.
Он замечает это различие не сразу – так, как он сначала воспринимает Риннеганом, она воспринимает сенсорикой. Для ее это как дышать, как видеть. Для него, все же, второе, хотя и более близкое. Взяд, ощущение, касание. Для нее же существует ощущение, ощущение и еще раз ощущение.
Он смотрит на нее в некотором шоке, даже не фокусируясь сначала на ответы про укусы, хотя тут нужно в первую очередь.
И про то, что практически не сущесвует сенсоров, способных прочитать его эмоциональное состояние из короткого контакта. Это нереально, невозможно, так не может быть – однако примерно то же самое говорят и о том, кто он, и о его силе.
Потому он смотрит на девушку долго и молчит, позволяя ей взять тарелку. Она словно бы сейчас все о нем поняла, и… словно бы расслабилась?
Словно бы страх из нее пропал, оставляя усталость, истощение и что угодно еще – но панический ужас и желание защититься будто выключается. Он ничего не понимает, совершенно.
Даже предположить не может – и лишь крутит в голове ее вопросы. Ее слова.
И молчит.
Почему он хочет умереть – это даже не вопрос, в этом нет какой-то конкретной причины, и те люди, что могли спросить у него подобное и сами тоже держатся на этом свете примерно по тем же причинам, что и он. А сами – мечтают, чтобы это было затянувшимся кошмаром, из которого можно было сбежать, пусть и на тот свет.
Он не видит смысла в этом вопросе – он не знает, как бывает иначе. Не знает, как этого может не быть – желания не существововать больше, желания, чтобы все это закончилось наконец. Точнее, он знает – что так у других, так должно быть, так – у Яхико было когда-то и, наверное, у него самого. Но в момент, когда его тело упало под безжалостные капли дождя, мертвое, он тоже остался там. Тоже умер.
Смерть через Риннеган видно слишком хорошо.
Его сила позволяет ощущать жизнь и смерть в равной степени ярко и сильно, но лишь смерть влечет его. Жизнь – это боль и страдание. Смерть – недостижимая свобода. Он должен и обязан жить, и это само по себе наказание.
Потом, когда он вернет Яхико, он, наконец, может отдохнуть… и смотреть на них с небес. А если выживет – то беречь их издали, надеясь этим искупить грехи.
Все просто. Все очевидно. И потому слова Узумаки Карин сбивают его с толку. Узумаки.
Ее чакра остро похожа на глоток теплого жасминового чая и травы, которые сушила мать над камином. Он смотрит на ее алые волосы. Лица матери он не помнит – глупо, стыдно и обидно, но это истина времени. Риннеган позволяет ему запомнить досконально огромное множество вещей, но – момент упущен потому что тогда он не старался запомнить. Все, что осталось у него – сны и такое же смутное, как сон касание ее руки.
- Имя, данное мне в семье, другое, - он не называл его другому человеку целую вечность, и не собирается делать это сейчас – так что это максимум откровенности, который он может позволить себе пока. Узумаки Нагато – пока он искалеченное тело – не должен быть живым. Потом – он будет таким же инструментом, что и все остальные. – Мы все – Пейн, - говорит он, не надеясь что-то объяснить, но это очевидно. Мы все – боль, боль есть в нас всех, это не только имя, а то, что объединяет его с другими людьми. Нагато – лишь песчинка, лишь мост в этом.
Однако… здесь ему хочется быть Нагато впервые за много лет.
Хочется сказать свое имя. Хочется услышать его из чужих уст.
Ее чакра слишком похожа на чакру его матери. Но он молчит – это секрет, за который убивают. Не сейчас, по крайней мере. Возможно – никогда.
- Не хочу, чтобы ты понимала ради чего, - он пожимает плечами. – Если потеряешь того, кого любишь по своей вине – тебе тоже не захочется жить.
Он молчит некоторое время, рассматривая ее руки, ее чакру. Думает, наконец, о том, что она сказала про следы укусов на теле.
Данность, значит… Он умеет читать между строк – это значит, что не она выбирала быть укушенной. Это сейчас, с Саске, видимо все изменилось. До этого…
Орочимару и его методы. Тут даже спрашивать не нужно – хотя… не факт. Их клан – сосуды биджу, источники чакры… Инструменты.
Он сам – сосуд для чужих глаз и орудие чужого плана.
- Не печалься обо мне. Я не умру, несмотря на то, что хочется, - он не мог позволить себе смерти, а потому давно перестал мечтать о ней как об отдушине. Он должен был жить – как минимум, не имел права бросить Учиху наедине с миром.
И мир тоже не имел права бросить. Ему еще смотреть в глаза Яхико – в этом мире или загробном.
- Впервые вижу, чтобы кто-то так легко чувствовал эмоции. Это всегда было с тобой? – он смотрит на нее любопытно, а потом пару мгновений молчит.
- У тебя очень приятная чакра. Чувство… как будто вернулся домой, - он отстраненно улыбается, и это тень его собственной улыбки. – Если… - он не знает, как сказать, что ей тут рады, что она может остаться. Что он хочет, чтоюбы она осталась, - тебе что-то потребуется – сделаю все, что возможно, - говорит он вместо этого. – Тут безопасно, - он снова смотрит на ее руки. – никакой… неотвратимой данности укусов, - он качает головой с тенью сожаления. Он хотел бы стереть эти следы с ее кожи. - Ты сказала, что медик? Это только в этой... технике или ты что-то еще умеешь?
- Подпись автора
В конце концов, мы все одной породы…
Природа человека заключается в постоянном сражении.
