Генма, которого Анко с привычной бесцеремонностью вдавила боком в столб, только чуть повел плечом, удерживая равновесие, и выразительно перекатил цяньбэнь из одного угла рта в другой. В случае с Митараши слишком быстрый ответ обычно воспринимался как приглашение к следующему раунду словесного насилия.
- Моя старая задница, - протянул он наконец, с наигранным оскорбленным достоинством покосившись на куноичи, - между прочим, хотя бы пришла вовремя.
Он, конечно, понятия не имел, как именно началось утро Анко, но по ее виду, бодрости, в которой слишком явно чувствовалась злость на весь живой и неживой мир, и слишком широкой улыбке было понятно, что что-то в квартире Митараши сегодня наверняка пострадало. Возможно, мебель. Возможно, она сама. Возможно, все сразу.
Генма фыркнул, позволив себе на пару мгновений расслабиться рядом с человеком, с которым не нужно было изображать слишком много серьезности. За то Анко он и бесконечно ценил. Ширануи чуть оттолкнул ее плечом в ответ, не настолько, чтобы действительно отодвинуть, а скорее обозначая, что еще немного - и он начнет возмущаться официально, с привлечением свидетелей в лице Изумо и Котецу.
- А насчет героически героить во славу Конохи... - он скользнул взглядом к воротам, за которыми уже угадывалась дорога, вытянутая в предрассветную серость. - Ты же понимаешь, что героить придется либо очень тихо, либо очень быстро, либо уже после того, как Какаши сам все сделает и будет делать вид, что так и было задумано?
Он сказал это с ленивой усмешкой, но в глубине голоса все равно оставалась настороженность, потому что шутка была шуткой, а состав группы действительно не располагал к легкомысленности. С Анко он мог перебрасываться колкостями сколько угодно, мог обсуждать то, что Хокаге-сама в последнее время явно решила превратить весь боевой резерв деревни в идеально выжатую тряпку, но все это не отменяло того, что ему было неспокойно. Он был уверен в товарищах, однако на этом уверенность заканчивалась.
- Кстати, - Генма чуть наклонил голову в сторону Анко, делая вид, что говорит почти заговорщически, хотя дежурные у ворот при желании и так все услышали бы, - если Хатаке опять заявит, что заблудился на дороге жизни, ты первая бросаешь в него чем-нибудь тяжелым. Я буду свидетелем и скажу, что это было тактическое решение для восстановления командной дисциплины.
Изумо, стоявший у поста, заметно прыснул в кулак, а Котецу с видом человека, который отчаянно пытается оставаться профессионалом, громко кашлянул и отвернулся к журналу. Генма поймал это краем глаза и чуть заметно улыбнулся.
Он привык к миссиям, к тревоге перед дорогой, к ощущению, что каждый лишний разговор до команды "выдвигаемся" служит не столько развлечением, сколько способом проверить насколько все в порядке. С Анко это получалось проще, потому что она сама перла вперед, как плохо обученный, но очень уверенный таран, и заставляла мир либо отступать, либо получать в лоб.
С Какаши все было иначе.
Генма поймал себя на этой мысли и уже не в первый раз за утро понял, что именно предстоящая работа с Хатаке выбивает его из привычного равновесия сильнее, чем сама миссия. Он знал Какаши давно, пересекался с ним на заданиях, в штабе, в госпитале, на похоронах, на брифингах и в тех редких промежутках, когда деревня делала вид, что у всех есть нормальная жизнь, но одно дело - знать человека, другое – привыкнуть к нему как к командиру.
Хатаке был из тех, кто в обычной обстановке умел выглядеть почти раздражающе несерьезным: опоздать, лениво помахать рукой, уткнуться в книжку, сказать что-нибудь обтекаемое и уйти от прямого ответа. И именно поэтому каждый раз, когда дело касалось чего-то серьезного, переход был особенно резким. Какаши мог шутить, мог делать вид, что ленится, мог казаться человеком, которого вообще невозможно заставить вовремя прийти куда-либо, но на задании от этой маски почти ничего не оставалось. За ним стояли опыт, холодная оценка и привычка к таким решениям, которые другим потом снились в кошмарах.
Поэтому, когда Какаши наконец появился из тени боковой улицы с этим своим спокойным "йо", Генма даже не стал особенно комментировать его опоздание, и ограничился только коротким взглядом на Анко, в котором ясно читалось: вот он, наш великий блюститель пунктуальности, можете начинать бросать тяжелые предметы.
Но вслух он ничего не сказал.
Он лишь выпрямился, пока Какаши подходил ближе. В первое мгновение, пока тот еще держал поднятую руку в полуприветственном жесте, можно было почти поверить, что все начнется с обычной ленивой реплики, с какой-нибудь бессмысленной отговорки про черную кошку, старушку, заблудившуюся на дороге, или внезапную моральную дилемму у лавки с завтраками.
Но через несколько секунд выражение Хатаке изменилось, точнее, изменилось не лицо - оно все так же скрывалось маской и веком над единственным видимым глазом, - а воздух вокруг него. Приветливость ушла, и Генма машинально собрался, так же быстро, как собирался перед броском сенбона.
Вот этот переход каждый раз бил под дых. Шутки кончились, не начавшись. Они сорвались с места.
Когда Какаши призвал собак, Ширануи невольно проследил за ними взглядом, отмечая, как стая рванула вперед, мгновенно растворяясь в дороге и предрассветной дымке. У Хатаке тоже были нинкен, но совсем иные, чем у Инузука: не постоянные спутники рядом, а отточенный инструмент, разумный и надежный, вызываемый ровно тогда, когда он был нужен. Он кивнул на распоряжения Какаши - все было разумно, почти скупо, без лишнего драматизма.
Генма еще раз перекатил цяньбэнь во рту, на этот раз уже без попытки успокоиться, скорее по привычке.
- Понял, - коротко ответил он, занимая место в движении так, чтобы не лезть вперед, но и не терять обзор на обоих напарников. - Не будем считать пропавших мертвыми, пока не увидим доказательств?
Он не знал, хотел ли Какаши услышать именно это, но считал важным обозначит - если кто-то из пропавших еще жив, то на часы. Однако вероятность была мала – все же, способов подделать документы и печати было в достатке.
После этого Генма снова замолчал, потому что лишние разговоры при Какаши сейчас казались действительно лишними, и только боковым зрением поймал Анко, позволяя себе совсем короткую, почти незаметную усмешку.
Мол, ну что, Митараши, героически героим.
