Прошлым вечером Саске некоторое время стоял неподвижно в коридоре у окна, глядя на город, который лежал далеко внизу, за плотной завесой дождя, и не думал ни о чем. И думал одновременно обо всем. Если ему собирались здесь лгать, то сделали бы это словами, если собирались держать, то удержали бы силой, а если действительно позволяли выбирать, то путь наружу должен был существовать на самом деле.
Саске шел, не спеша и не оглядываясь, чувствуя на себе невидимое давление чужого пространства. И чем дальше он уходил от комнаты, куда их перенесли, тем отчетливее внутри поднималась глухая, вязкая злость, почти не имеющая конкретного адресата.
Она была не такой, как ярость боя, не резкой и не вспыхивающей, а тяжелой, как мокрая ткань на плечах. Саске не любил места, где не понимал правил.
В конце концов он дошел до границы, которую сперва не увидел глазами, а почувствовал, как пространство перед ним словно стало плотнее – это был барьер, который не пускал его. Саске остановился.
Несколько секунд он просто смотрел вперед, туда, где за барьером продолжался путь – но он не мог пройти вперед. И чувствовал глухую тоску от этого. Снова. Он медленно сжал пальцы.
На мгновение захотелось ударить по нему, сломать – но какой в этом был смысл?! Он уже собирался развернуться и вернуться, пылая яростью, когда за спиной раздались шаги.
Саске повернул голову лишь наполовину, но руку уже опустил к цуруги, и когда изполумрака показался рыжеволосый длинноволосый мужчина в плаще Акацуки, тот самый, которого Саске совсем недавно проткнул мечом со спины, и тело отреагировало раньше мысли.
Он был готов к продолжению боя, хотя понимал, что это глупо; чакры у него было мало. Однако противник не атаковал.
Он остановился на расстоянии, достаточном, чтобы не провоцировать немедленный удар и… извинился за атаку. В бою этот человек был безжалостным и опасным, одним из тех, кто, как решил Саске, мог убить Сакуру и Какаши без всякого колебания. А извинялся он так спокойно, будто речь шла о случайном столкновении в коридоре, а не о том, что Саске проткнул его, желая убить… и получил какую-то чудовищную атаку в ответ. Рыжий пояснил, что барьер не пропустит его одного сейчас, но через пару часов они перенастроят защиту и он сможет пройти.
Саске медленно убрал руку с рукояти, хотя не расслабился ни на мгновение, и позволил провести себя на жилые этажи, показать комнату. По дороге ему объяснили немногое: что каждый уровень Башни защищен барьерами, до утра лучше отдохнуть, что никто не запрещает ему уйти, когда проход будет открыт, и что, если ему понадобится что-то, достаточно будет сказать. Саске слушал молча, думая только о том, что это звучит слишком хорошо для правды.
И все же, когда его оставили одного в комнате, где было тихо и из окна открывался вид на многоэтажки Амегакуре, он не ушел. Во многом потому что уходить ночью, не понимая, куда именно, в городе, который принадлежал Акацуки, было бы не решимостью, а тупой гордостью, и Саске ненавидел, когда обстоятельства вынуждали его думать об этом, отличая одно от другого. Он плохо спал, сон приходил короткими провалами, в которых не было настоящего покоя, и каждый раз, просыпаясь от шума дождя или собственного дыхания, Саске первое время хватался за оружие.
Итачи и Ламиноко были здесь, и он не был уверен, что это настоящая безопасность для него и тех, кто был с ним. Какаши и Сакура… Саске не знал, что с ними стало после того, как бой оборвался. Эта мысль возвращалась несколько раз, но каждый раз он отталкивал ее, как ненужную.
Они живы. Должны быть живы. И если нет - это не его дело.
Утром, если в Амегакуре вообще можно было назвать утро утром при небе, постоянно затянутом свинцовой пеленой, Саске вышел в город.
Его действительно пропустили. Это не принесло облегчения – он не понимал причин, не понимал своего места и положения. Саске некоторое время просто шел, не выбирая конкретного направления.
Город жил своей жизнью, и люди смотрели на него, но не останавливали. Смотрели часто. Слишком часто.
Он остро чувствовал себя чужаком и делал вид, что не замечает. Он замечал и шиноби тоже, которые обращали на него внимание, но не останавливали и не приближались. И именно поэтому это напрягало.
Саске купил одежду в небольшой лавке, где продавец не стал задавать вопросов, только коротко уточнил размер и предложил несколько темных комплектов, подходящих для дороги и дождя. Он выбрал вдобавок новый плащ без опознавательных знаков, перчатки и перевязь, а затем переоделся в предоставленной задней комнате. Сейчас он больше был похож на местных, пожалуй.
Когда он снова вышел на улицу, дождь уже усилился.
Саске долго ходил по городу, то поднимаясь по лестницам, то спускаясь на нижние уровни, то останавливаясь у мостов, откуда можно было видеть, как вода стекает по металлическим стенам и исчезает где-то в глубине. Он не искал ничего конкретного.
Что теперь?
Этот вопрос возвращался с каждым шагом.
Итачи был где-то рядом, брат, с которым, как выяснилось, нужно говорить, и от одной этой мысли внутри поднималось такое раздражение, что Саске едва заметно сжимал пальцы. Он не знал, чего хочет от него - объяснений? Извинений? Приказов?
Указания на новую цель мести?
Правды?..
И… Ламиноко. Ее присутствие рядом с Итачи было занозой, которую невозможно было игнорировать, потому что она не вписывалась в старую картину мира и потому что ее вмешательство ударили по нему глубже, чем она, возможно, могла представить. Саске не знал, что именно хочет сказать ей, но чувствовал, что разговор неизбежен.
Он остановился у края одного из мостов, положил ладонь на холодное металлическое ограждение и посмотрел вниз. Люди проходили мимо, редкие шиноби скользили по крышам и узким мосткам, и все это было ощутимо насыщено каким-то тяжелым пристутствием. Саске чувствовал себя не в своей тарелке.
Он все еще мог уйти. Ему сказали и показали это. Но куда? И зачем? Он хотел встретиться с Итачи и понять все до конца, и теперь Итачи был рядом… Но Саске все еще не решался направиться прямо к нему.
Месть и ярость будто погасли после вчерашнего, того, что сделал тот рыжий. Вся жизнь Саске промелькнула перед его глазами, и сейчас, наконец, он ясно видел, насколько пустой и бысмысленной она была, подчиненная только мести… Которая теперь не имела смысла.
В голове после этого стало куда спокойнее, но это спокойствие не приносило ответов. Саске было жизненно необходимо разобраться, заполнить эту странную пустоту хоть чем-то. Там, где раньше была ненависть и желание убить Итачи, была пустота.
Не долго думая, Саске направился обратно в Башню. Саске, поднимаясь на жилые уровни, уже собирался пройти мимо одного из коридоров, когда заметил впереди рыжеволосую фигуру в плаще Акацуки. Он остановился резко, и посмотрел на человека, стоявшего у поворота. Это был не тот, кого он проткнул мечом.
Лицо иное, черты другие, волосы длиннее, собраны в высокий хвост, осанка чуть отличалась, но глаза те же самые. Выражение лица тоже – неприятно спокойное, ровное, а голос, когда рыжий заговорил первым, оказался таким же. Саске где-то на краю сознания почти машинально подумал, что прожив достаточно долго среди шиноби Звука, начинаешь обращать внимание на такие вещи как одинаковый голос. Он спросил про свою команду, и рыжий ответил ему не проявив ни раздражения, ни удивления, словно именно этого вопроса и ожидал.
На следующий вопрос реакция была та же самая, хотя Саске сам спросил через силу. Какаши и Сакура были живы и в плену. Рыжий добавил, что если он хочет с ними поговорить, обращаться нужно к ним. Саске принял это на будущее – и задал вопрос, ради которого вообще пришел обратно. Где Итачи. Этот вопрос терзал его годами, а сейчас он получил на него будничный и такой же спокойный ответ с описанием маршрута до соседней высотки. Он направился к выходу без благодарности, и рыжий не остановил его, только проводил взглядом, от которого хотелось либо ускориться, либо развернуться и потребовать объяснений, но Саске не сделал ни того, ни другого.
Он шел к человеку, к которому шел всю жизнь. И не знал, что скажет. Это было почти смешно, если бы не было настолько отвратительно.
Саске остановился у входа в обозначенную башню и не стал сразу входить внутрь, хотя никто и здесь не преградил путь. Он встал у стены под навесом, сложив руки на груди, и некоторое время просто смотрел на дождь.
Итачи в этот раз был близко. Настолько близко, что нужно было просто дождаться его у входа. Это вызывало смесь странных эмоций. Когда Итачи появился, Саске заметил его сразу.
Это было почти раздражающе естественно - среди чужих силуэтов, среди дождя он все равно выделил бы его безошибочно, даже если бы не хотел. Итачи поманил его за собой. И Саске молча последовал.
Комнаты, в которой жили Итачи и Ламиноко, отличались от той комнаты, что выделили ему, не роскошью в обычном понимании - здесь не было бессмысленных украшений, ярких тканей, лишних вещей - но уровнем спокойного, сдержанного достатка. Пространство было больше, мебель лучше, материалы дороже, окна шире, и даже аскетичность здесь ощущалась как выбор. Саске отметил это почти с раздражением. Даже здесь Итачи живет иначе.
Он снял мокрый плащ только после того, как Итачи снял свой, и повесил его рядом, не спрашивая разрешения. Клинок остался при нем. Саске не собирался садиться первым, но когда Итачи прошел в гостевое пространство и предложил ему присесть, он некоторое время молчал, затем все же опустился на выбранное место так, чтобы видеть и брата, и вход, и большую часть комнаты.
Он заметил Ламиноко, но не стал смотреть ей в глаза. Не сейчас.
Все вопросы, которые слишком долго копились внутри и теперь давили на горло так плотно, что ни один не мог выйти первым. Слова поднимались внутри как волна, тяжелая, грязная, способная сорвать все спокойствие, которое он весь день удерживал. Саске хотел бы бы вывалить перед Итачи все сразу - обвинения, боль, злость, растерянность, ненависть.
Вопрос сам вырвался раньше, чем он успел выбрать более правильный.
- Какаши был в курсе?
Саске сам услышал как у него в голосе что-то скрипнуло. Он хотел знать, кто еще смотрел на него все эти годы и молчал. Для начала.