Мысль вписаться в эту вписку в чужой (ну в каком-то смысле конечно принадлежащей её селению) квартире пришла к ней где-то между вторым и третьим глотком чая, который уже успел остыть до такой степени, что превратился в просто горькую воду с привкусом несделанного выбора. Конан смотрела на эту воду, на то, как её собственная рука сжимает кружку, и чувствовала, как внутри неё что-то поднимается, что-то тёмное и липкое, похожее на то чувство, которое она испытывала каждый раз, когда видела, как Нагато уходит в себя, когда его взгляд становился слишком далёким, а голос — слишком ровным, чтобы быть просто голосом живого человека;
Она прекрасно знала этот взгляд, знала, что он значит, знала, что если не остановить его сейчас, не прервать этот бесконечный поток отстранённости, то он уйдёт так далеко, что ей придётся снова собирать его по кусочкам, а затем снова напоминать ему, что он всё ещё человек, что он всё ещё дышит, что он всё ещё имеет право быть слабым хотя бы на мгновение. Эта мысль заставила Конан подняться, оставить кружку на столе, не допив, и направиться к квартире, где он сейчас сидел с Ламиноко и пил чёртов чай, который остыть не успел.
Каждый шаг отдавался в груди глухим, тягучим звуком, который смешивался с шумом дождя за окнами. Её рука сжимала свиток — Конан его взяла с собой, потому что знала, что Ламиноко не спросит о помощи, что она будет молчать, держаться, ломаться внутри, но никогда не покажет виду, что ей нужна опора; В свитке, конечно же, детали миссии, о которой Нагато ей уже поведал - должен был поведать, по крайней мере. Детали Ламиноко наверное не так нужны как присутствие Конан в этот самый момент - во всяклм случае, Конан достаточно в это верит, чтобы нарушить их сомнительны покой.
Конан знала, что Пейн услышит её шаги, что он знает, что она здесь, что он уже, наверное, мысленно приготовился к тому, что она войдёт и спросит его о чём-то, что не имеет отношения к миссиям - уже под дверью она глубоко выдыхает, чувствуя, как воздух входит в лёгкие и заполняет пустоту, которая образовалась внутри неё за последние дни — дни, когда она видела, как Нагато уходит всё дальше, как он разговаривает с Учихами как с равными, как он доверяет им то, что никогда не доверял никому, кроме неё.
Она толкнула дверь — тихо, почти беззвучно, — и вошла в комнату, чувствуя, как взгляд Пейна сразу же находит её. Его лицо, всегда непроницаемое, как каменная маска, на мгновение становится чуть мягче — настолько, что если бы она не знала его так хорошо, она бы этого не заметила; Ламиноко сидела за столом, всё ещё держа в руках чашку, и её взгляд был пустым, уставшим, тем самым взглядом, который Конан видела у себя в зеркале тысячи раз, и этот взгляд говорил больше, чем любые слова, которые девушка могла бы произнести: «Я не знаю, как принимать то, что вы мне даёте, потому что я привыкла только терять».
Конан сделала шаг вперёд, не обращая внимания на то, что Пейн, кажется, собирался уходить, и положила свиток на стол рядом с чашкой Ламиноко — с аккуратностью, с которой она клала все вещи, и посмотрела на эту молодую Учиху, которая так отчаянно пыталась казаться сильной, что забыла, как выглядит настоящая усталость, и сказала:
- Детали миссии, о которых упоминал Пейн,— она позволила себе короткий, почти незаметный взгляд в его сторону, чувствуя, как тёплая волна пробегает по спине. На самом деле, конечно же, Конан пришла сюда не из-за Нагато. И не из-за миссии. На самом деле - на самом деле! - она действительно волновалась за Ламиноко. В этой девушке, в её сжатых плечах, в её пустом взгляде, который она прятала за чашкой чая, в её попытке держаться прямо, когда каждая клетка тела кричала об усталости, Конан увидела себя — не ту себя, которая сейчас стояла здесь, закалённая годами потерь и тишины, а ту, которая была когда-то, в самом начале, когда мир только начал учить её, что помощь не приходит просто так, что если кто-то протягивает руку, значит, он хочет что-то отнять, и что единственный способ выжить — это научиться не нуждаться, не ждать, не верить в то, что кто-то может просто быть рядом без причин и без расчёта; она видела это в Ламиноко с первого дня, но именно сейчас, когда та сидела одна, без Итачи, без своей привычной маски, без той колючей брони, которую она натягивала на себя каждый раз, когда рядом оказывались чужие, Конан поняла, что не может уйти.
Конан знала, что Ламиноко не попросит о помощи — потому что не умеет, потому что её не учили. Нагато такой же - он тоже поразительно много чего не умеет. Например, утешать людей.
Но он хотя бы пытался. Да и она пыталась. Что она могла сказать сейчас вслух? Я знаю, как это — когда кажется, что весь мир держится на твоих плечах, и никто не видит, как они трещат; я знаю, как это — когда помощь пахнет подозрением, а забота — ловушкой; я знаю, как это — бояться, что если ты примешь чужую руку, то потеряешь что-то важное, возможно, даже саму себя; но я здесь не для того, чтобы забирать, я здесь для того, чтобы показать, что иногда можно просто принять чашку чая и не думать о том, какую цену за неё придётся заплатить, потому что иногда — очень редко, почти никогда — кто-то просто хочет, чтобы ты не была одна, когда дождь за окном становится слишком громким и внутри становится слишком тихо.
- Надеюсь, я вам не помешала?
