Она не видела его тело и раньше  в классическом смысле. Но знала сенсорно. Проникала в его чакру так глубоко, что ощущала каждый поврежденный канал, каждую каплю той чёрной, голодной тьмы, которая медленно выпивала из него жизнь. Но сейчас… сейчас она смотрела на него глазами. И это было хуже.
Волосы, слишком длинные, спутанные, почти полностью скрывали лицо. Кожа — серовато-бледная, натянутая на костях так, будто под ней почти не осталось мышц. Руки, лежащие вдоль тела, казались чужими, слишком тонкими. И эти глаза.
Риннеган. Те самые глаза, которые ещё совсем недавно смотрели на неё с такой странной, почти невыносимой мягкостью, когда он стирал с её щёк слёзы пальцами.
Карин сглотнула. Горло сжалось так сильно, что на мгновение стало трудно дышать. Карин стояла неподвижно, но внутри неё всё дрожало. Её сенсорика была не была инструментом. Она стала проклятием и одновременно единственным способом дышать в этом мире. Сейчас она работала на пределе — нет, за пределом. Каждая клетка её тела кричала от давления чужой, огромной, изломанной чакры, которая заполняла операционную плотнее, чем воздух. Но Карин не отступала. Она не могла отступить.
Серьги в ее мочках, как невидимая цепь, связывает ее сенсорное внимание с его чакрой, как с самым важным и ценным источником для нее.
— Смотри на него — приказывал себе внутренний голос. — Смотри. Не отводи глаз. Ты уже чувствовала. Вот он, истинный..

Она смотрела. Она помнила. Слишком хорошо помнила. Помнила вкус его страдания на языке — густой, чёрный, бесконечный. Помнила, как её собственная душа обожглась об эту боль, будто прикоснулась к раскалённому металлу. И всё равно потянулась снова. Потому что под этой болью была что-то ещё. Что-то тёплое. Родное. То самое ощущение, которого у неё не было с тех пор, как умерла мать. Карин стояла у края операционного стола, и мир вокруг неё сузился до нескольких вещей: до гула крови в собственных ушах, до тяжёлого, почти осязаемого присутствия Короля Ада и до человека, лежавшего перед ней. Она помнила каждое его слово.

«Давай начистоту, чтобы ты не волновалась. Я могу восстановить своё тело. Хоть сейчас выдрать эти штыри и восстановить его. Но краткий миг и малейшая ошибка может стоить слишком многого. Момент от вынимания штырей до применения моей техники восстановления — это то, ради чего я в принципе привлекаю и тебя, и её. Ваша задача просто стабилизировать до момента, когда я применю технику. Ну… и хорошо бы ты не дала ей меня убить или покалечить. Но это опционально».
А потом — тихо, почти мягко: «Карин. Не хорони меня заранее, пожалуйста».

Эти слова врезались в неё глубже, чем любой сенсорный удар. Они звучали в голове снова и снова. Карин слышала их даже сейчас, когда он лежал перед ней открытый, беззащитный, настоящий.

«Не хорони меня заранее».

Она сглотнула. Горло сжалось так сильно, что на мгновение стало трудно дышать.

— Ты сам сказал, что момент критический — яростно шептал внутренний голос. — Ты сам признал, что одна ошибка может стоить всего. А я должна просто… стабилизировать? Просто держать? Как будто это легко. Как будто я не чувствую, насколько тонкая эта грань.
Она смотрела на его тело. На атрофированные мышцы. На длинные спутанные волосы. На глаза с рисунком ряби. И внутри всё сжималось от смеси ужаса и какой-то отчаянной, почти яростной нежности.

— Ты сказал, что можешь восстановить себя сам. Значит, ты не собираешься умирать..
Карин прижала ладонь к груди. Её собственная чакра металась, рвалась к нему, хотела обвить, закрыть, защитить. Однако она к сожалению не была всесильна. Когда дверь открылась и вошла Сакура, Карин почувствовала её раньше, чем увидела. Плотную, упрямую, настороженную чакру медика из Конохи.
«Хорошо бы ты не дала ей меня убить или покалечить», — повторил в голове его голос.
Карин почти оскалилась.
— Опционально  — горько отозвалось внутри. — Он сказал “опционально”. Как будто я могу просто стоять в стороне и смотреть, если она ошибется. Как будто я способна на это после того, как его чакра вошла в меня и осталась там.
Когда Сакура заговорила, голос её прозвучал ровно, почти холодно.
Карин на мгновение закрыла глаза. Внутри нее всё клокотало. Ее собственные эмоции сейчас слишком орали чтобы действительно быть хладнокровной.
— Роль. Какая роль. Он сам сказал. Стабилизировать. Удержать до того момента, пока он не применит технику. И не дать тебе его убить.—Она открыла глаза и сделала шаг ближе к столу. Голос, когда она заговорила, ее голос на мгновение дрогнул, но каждое слово было отчетливым, почти жёстким:
— Моя роль… простая. И одновременно невозможная.—Карин подняла взгляд на Сакуру. В зеленых глазах читалось раздражение, недоверие. И это кольнуло. Бесило. Но сейчас были важны не ее эмоции, а сухой профессионализм.
— Моя задача — стабилизировать его до тех пор, пока он сам не сможет действовать. Удерживать поток. Не дать системе разрушиться.

— Ты сказал мне не хоронить тебя заранее. Но как мне не хоронить, если я чувствую, насколько тонкая эта нить? Если я уже однажды была внутри твоей чакры и видела ту чёрную дыру, которая тебя пожирает?

— Я буду внутри его чакры всё время. Каждую секунду. Я почувствую любой срыв раньше, чем датчики.

Серьги в ушах как якорь удерживающий ее внимание на его системе. Карин позволила своей сенсорике полностью раскрыться и коснуться его, мир сузился до одного-единственного тела на операционном столе. Но внутри этого тела распахнулась целая вселенная.

Сначала — внешний слой. Поверхностные каналы, те, что шли сразу под кожей. Карин чувствовала каждое место, где куройбо прорвали эти каналы насквозь: чёрные, холодные, чужеродные стержни, которые не просто торчали в плоти — они срослись с ней. Нервы обхватили металл, чакровые пути обтекали его, пытаясь найти обход, и в итоге сами стали частью этой извращённой конструкции. Каждый такой стержень пульсировал голодной сигнатурой.

Глубже.

Средние слои. Здесь каналы были шире, мощнее. Карин чувствовала разрывы — не просто повреждения, а настоящие провалы, где ткань чакросистемы была буквально разорвана и потом грубо, насильно сращена обратно. В местах соединения со стержнями каналы сплавились с металлом до такой степени, что уже невозможно было понять, где заканчивается плоть и начинается куройбо. Тенкецу вокруг этих точек находились в постоянном спазме. Они сокращались и разжимались в неправильном, болезненном ритме, пытаясь то отторгнуть чужеродное, то принять его как часть себя. Карин ощущала эту борьбу как непрерывную, тихую агонию.

Ещё глубже.

Главный спинномозговой меридиан. Он был повреждён особенно тяжело. Карин чувствовала, как в области лопаток и вдоль позвоночника целостность меридиана нарушена. Не полностью разорвана — иначе он был бы уже мёртв — но серьёзно травмирована. Чакра здесь текла рывками, сбиваясь, иногда почти останавливаясь, а потом с трудом проталкиваясь дальше. Каждый такой рывок отдавался в её собственном теле фантомной болью.

И в самом центре — то, что заставляло Карин хотеть закрыть глаза и никогда больше не открывать.

Сердечная чакра. Ядро. Источник.

Оно всё ещё горело. Горячее, живое, ослепительно яркое для её восприятия. Но вокруг этого ядра клубилась тьма. Необычная тень. Не отсутствие чакры. А нечто активное, жадное, бесконечное. Чёрная дыра. Гедо Мазо. Карин чувствовала, как эта тьма была связана с каждым куройбо тончайшими, почти невидимыми нитями. Эти нити не просто высасывали чакру — они высасывали саму жизненную силу, саму волю продолжать существовать. И самое страшное: ядро добровольно отдавало. Не полностью. Не сразу. Но постоянно. Как человек, который слишком долго нёс непосильную ношу и уже не помнит, каково это — жить без неё.

И она чувствовала ещё кое-что.

Свою собственную чакру, которая уже тянулась к нему. Карин стояла рядом с операционным столом и понимала: она не просто видит его чакросистему.

—Я ощущаю сенсорно всё одновременно: структуру, движение, температуру, плотность, повреждения, эмоции. Я ощущаю каждый поврежденный узел. Каждую точку, где циркуляция может сорваться в ту самую критическую секунду между извлечением стержней и применением техники восстановления. Я полностью внутри его системы. 

Подпись автора

Сотри меня оттуда, где теперь пустота
И я начну завтра с чистого листа

Происходящее в палате всё больше напоминало встречу старых знакомых, чьё последнее общение закончилось далеко не на доброй ноте. Сакура старалась держать себя в руках, хотя стойкое ощущение того, что здесь она находится в меньшинстве, никуда не исчезало. Даже пациент отреагировал на появление красноволосой девушки куда спокойнее, чем она ожидала, а между этими двумя явно существовала связь, которую они не особенно стремились выставлять напоказ. Она угадывалась в интонациях, выборе слов и коротких взглядах, которыми они обменивались, и, как бы Сакуре ни хотелось оставаться в стороне от чужих отношений и вообще как можно меньше узнавать обо всех этих людях, внутри всё-таки что-то неприятно кольнуло.

Возможно, дело было в том, что на мгновение она невольно поменяла их местами с собой и Наруто. Окажись Наруто на месте этой красноволосой, а сама Сакура — на месте лежащего перед ней пациента, разве всё выглядело бы сильно иначе? Наверное, нет. Если этих двоих действительно связывало нечто большее, чем одинаковый цвет волос, их поведение становилось хотя бы немного понятнее. Эта мысль заставила Сакуру поубавить пыл, хотя относиться к происходящему с доверием она всё равно не собиралась. Стоявшая рядом девушка тоже держалась сдержанно, но в её поведении без труда угадывалось примерно такое же нежелание работать вместе. Пожалуй, операция обещала оказаться непростой не только с медицинской точки зрения.

Услышав, какую именно роль красноволосая должна была выполнять, Сакура мысленно согласилась хотя бы с тем, что теперь ей не придётся самостоятельно заниматься ещё и стабилизацией состояния пациента. Насколько хорошо её предполагаемая помощница справится с этой задачей, можно будет узнать только на практике, поскольку говорить о собственных способностях мог кто угодно, а подтвердить их в настолько сложной ситуации было совсем другим делом. Почти сразу вслед за этим прозвучало и имя девушки — Узумаки Карин. Та же фамилия, что и у Наруто. Совпадение зацепилось за сознание подобно рыболовному крючку: чем сильнее Сакура пыталась отодвинуть эту мысль в сторону, тем глубже она засаживалась и тем настойчивее требовала вернуться к ней позднее.

Когда следом представили уже саму Сакуру, девушка никак на это не отреагировала, сохранив на лице отсутствующее выражение и продолжая внимательно изучать происходящее. Очень скоро разговор перешёл к сведениям, куда более важным для предстоящего вмешательства, и первым серьёзным ударом стало известие о том, что никакого наркоза не будет. Как бы Сакура ни злилась на лежащего перед ней человека и насколько бы ни подозревала его причастность ко всему, что произошло с ней и Какаши-сенсеем, причинять ему подобную боль она не хотела. Если медицинские записи не лгали, практически любое вмешательство в его организм должно было сопровождаться мучениями, тяжесть которых невозможно было заранее оценить. Человеческое сознание обладало своими предохранителями и в какой-то момент могло попросту отключиться, не выдержав перегрузки, однако до этого пациенту всё равно пришлось бы пережить боль, способную остаться в памяти на всю жизнь.

Поэтому дальше Сакура слушала особенно внимательно, стараясь не пропустить ни единого уточнения. Постепенно её внимание сместилось даже не столько на содержание сказанного, сколько на то, как именно этот человек говорил о предстоящей операции. В расположении слов, расставленных акцентах и особенно в просьбе не винить себя, если всё закончится неудачей, чувствовалось нечто, что заставляло девушку всё сильнее сомневаться в первоначальном представлении о своём пациенте. Он явно был не просто каким-то посторонним пациентом. Слишком многое происходящее здесь вращалось вокруг него, слишком большое значение придавалось его состоянию и слишком спокойно он сам говорил о возможности собственной смерти.

Чем дольше Сакура сопоставляла увиденное и услышанное, тем отчётливее складывалась картина, которую разум пока отказывался принимать до конца. Если её догадки были верны, то истощённый человек, лежавший сейчас перед ней и доверявший ей собственную жизнь, мог оказаться едва ли не центральным звеном всего происходящего. Тем самым человеком, от которого прямо или косвенно тянулись нити к её похищению, пленению Какаши-сенсея и всему тому кошмару, в котором она оказалась. Получалась абсурдная картина, ведь возможно, перед ней лежал источник значительной части её нынешних проблем, а от неё теперь требовалось сделать всё возможное, чтобы сохранить ему жизнь.

Выслушав весь этот экскурс в предстоящую операцию, Сакура окончательно поняла, насколько непросто будет выполнить всё, что от неё требуется. Однако среди огромного количества новой информации особенно сильно зацепилось то, что она наконец узнала имя своего пациента, а следом расслышала и название его клана. Узумаки. Точно такое же, как у красноволосой девушки, стоявшей рядом. Всё происходящее на мгновение словно смешалось в какой-то безумный калейдоскоп, потому что теперь в одной палате перед ней находились представители известного клана, о котором Сакура прежде слышала совсем в других обстоятельствах. Постепенно становилось понятнее и то, почему жизнь этого человека имела для присутствующих настолько большое значение, а заодно возникал куда более практичный вопрос: как он вообще сумел дожить до нынешнего состояния? Зная о невероятных запасах чакры, которыми славились представители клана Узумаки, Сакура могла хотя бы предположить ответ. Возможно, именно особенности его организма позволили ему выдержать то, после чего другой человек уже давно бы погиб.

Впрочем, делиться своими мыслями девушка не собиралась. Ей было гораздо проще молча выполнять поставленную задачу, чем пытаться разговаривать с кем-либо из присутствующих. Ни одного человека в этой комнате она не могла назвать своим союзником, поэтому ощущение абсолютного меньшинства никуда не исчезало, заставляя чувствовать себя загнанной в угол. Единственное, что оставалось под её контролем — собственные знания и действия, поэтому Сакура постепенно переключила всё внимание на операционную. Взгляд прошёлся по помещению, отмечая наличие раковины, воды, перчаток для обоих медиков и подготовленных инструментов, после чего задержался на человеке в плаще, которому, судя по всему, предстояло непосредственно помогать ей. По тому, насколько бережно тот относился к Узумаки, Сакура невольно предположила, что их связывала либо близость, либо настолько сильная зависимость друг от друга, что потеря пациента могла иметь для него совершенно иные последствия, чем для обычного подчинённого.

Когда наконец прозвучало разрешение приступать, Сакура без лишних слов направилась к раковине. Она тщательно смыла с рук дорожную пыль, обработала их дезинфицирующим раствором, высушила и только после этого натянула медицинские перчатки, вновь повернувшись к пациенту. Теперь посторонние мысли пришлось окончательно отбросить. В памяти осталось лишь одно из предупреждений, которое она намеревалась соблюдать неукоснительно: ни при каких обстоятельствах не касаться чёрного металла. Сакура прекрасно помнила, чем подобный контакт обернулся для товарища из Конохи, а теперь свойства стержней подтвердили уже во второй раз, поэтому проверять их действие на себе она совершенно не собиралась.

Объём предстоящей работы всё равно выглядел пугающим. Команде требовалось извлечь из тела огромное количество стержней, которые одновременно поддерживали его нынешнее состояние и продолжали калечить организм. Задача Сакуры заключалась в другом: она должна была удерживать и направлять потоки чакры таким образом, чтобы после извлечения очередного стержня повреждённые участки системы не замыкались и между ними не образовывались своеобразные спайки. Если подобное произойдёт, восстановить нормальное течение чакры впоследствии может оказаться невозможно, а значит, любая ошибка способна была оставить после себя необратимые последствия.

Именно поэтому начинать с жизненно важных органов Сакура не собиралась. Сердце, голова и другие критические участки пока оставались неприкосновенными, поскольку первая же ошибка там могла закончить операцию, едва та успела начаться. Девушка выбрала нижнюю часть тела: даже при самом неудачном исходе последствия здесь оставляли пациенту хотя бы шанс выжить. Паралич конечности был страшной ценой, но всё же несопоставимой с мгновенной смертью.

Лишившись сдерживающей печати, Сакура наконец могла использовать чакру без прежних ограничений. Она сосредоточила её в руках, постепенно сужая поток до предельно тонкого и точного воздействия, почти уподобляя его хирургическому скальпелю. Сначала требовалось подготовить участок вокруг первого стержня, отделить и удержать каналы таким образом, чтобы в момент извлечения они не сомкнулись неправильно, и только после этого позволить помощнику действовать. Сакура молча указала на выбранный стержень, давая человеку в плаще понять, с какого именно следует начать.

Первая попытка была самой страшной. Пока всё существовало лишь в расчётах и записях, можно было сколько угодно рассуждать о последовательности действий, однако теперь любое движение имело реальные последствия. Если Сакура ошибётся, мужчина может больше никогда не почувствовать эту ногу, а исправить допущенное после завершения процесса уже не получится. Она чувствовала, как вместе с концентрацией нарастает напряжение в пальцах и предплечьях, как собственное сердце ускоряет ритм, несмотря на все попытки полностью отгородиться от эмоций. И всё же руки оставались неподвижными.

Сакура была медиком. Сколько бы другие шиноби ни напоминали ей, что в конечном счёте она такой же боец, способный калечить и убивать, своё место в этом мире девушка определила для себя давно. Она сознательно выбрала путь человека, который сохраняет чужие жизни, а потому сейчас уже не имело значения, кем был лежащий перед ней Узумаки, что он сделал прежде и какую роль сыграл во всём произошедшем.

Он оказался её пациентом, доверенным её рукам, а значит, Сакура не имела права позволить ему умереть из-за собственной ошибки.
Девушка чувствовала, как тело пациента сковывает боль, а из тела пациента вырывается внушительный, почти ощутимый кожей, поток чакры. Извлечённый железный передатчик с громким лязгом упал в сторону, однако Сакура почти не отреагировала на резкий звук, продолжая удерживать концентрацию на повреждённом участке. Теперь перед ней стояло сразу несколько задач. Прежде всего необходимо было остановить кровотечение, поскольку в ногах проходили крупные сосуды и позволить пациенту терять кровь при каждом извлечённом стержне было недопустимо. Одновременно с этим она поддерживала поток чакры, формируя нечто вроде временного туннеля между двумя разорванными участками системы. В самом примитивном представлении это напоминало повреждённые провода, концы которых требовалось вновь соединить, однако человеческая система чакры была несравнимо сложнее, а малейшее промедление могло привести к тому, что восстановить прежнюю циркуляцию уже не получится.

Действовать приходилось быстро и жёстко, не позволяя себе отвлекаться даже на очевидные мучения пациента. Стоило потоку чакры хотя бы на короткое мгновение прерваться, как лишённый привычной циркуляции участок отзывался чудовищной болью, ведь чакра была не просто энергией, а неотъемлемой частью жизненной силы человека. Сакура могла лишь представить, насколько страшным должно быть ощущение, когда какая-то часть тела словно перестаёт принадлежать тебе и начинает стремительно отмирать. Невольно мужчине вспомнится Орочимару, лишившийся возможности пользоваться руками, хотя продолжительность пережитых им мучений была совершенно несопоставима с теми короткими мгновениями, через которые он сейчас проходил.

Постепенно Сакура заметила, как прежде напряжённые мышцы начали понемногу расслабляться. Это было едва заметное изменение, однако для медика оно означало куда больше любых слов: соединение повреждённых линий удалось, поток чакры снова проходил через восстановленный участок, а первая попытка, судя по всему, завершилась успешно. Только теперь девушка позволила себе чуть свободнее вдохнуть и сразу же ощутила накопившуюся в руках усталость. От осознания того, что это был всего лишь первый стержень из огромного количества, становилось не по себе. Впереди могли быть десятки, сотни подобных манипуляций, и Сакура прекрасно понимала, что сохранить одинаковую точность на протяжении всей операции будет невероятно сложно. Где-нибудь она могла ошибиться, могла не успеть вовремя соединить поток или неверно оценить повреждение, однако сейчас размышления о возможной неудаче были последним, что ей требовалось.

Рядом находилась Карин, чьи способности в сложившейся ситуации приобретали совершенно иное значение. Сакура уже знала, насколько тонко та способна ощущать чужую чакру: её структуру, движение, изменения температуры и даже эмоциональные колебания человека. Если циркуляция где-нибудь нарушится или восстановленный Сакурой участок поведёт себя не так, как должен, сенсор заметит это гораздо раньше, чем последствия станут очевидны обычному медику. Впервые присутствие красноволосой девушки рядом воспринималось не как дополнительный раздражитель, а как необходимая страховка.

Сакура не отвела взгляда от пациента, продолжая удерживать чакру на восстановленном участке ещё несколько мгновений, прежде чем негромко обратиться к Карин:

— Карин, следи за циркуляцией. Если поток где-нибудь начнёт слабеть, изменит направление или покажется тебе неправильным, говори сразу. Не жди, пока я сама это замечу.

Сейчас был лучший момент проверить, действительно ли первый этап прошёл так успешно, как казалось самой Сакуре. Если она допустила ошибку, узнать об этом следовало прежде, чем из тела будет извлечён следующий стержень.

Отредактировано Haruno Sakura (2026-08-13 22:18:32)

Подпись автора

Под ее ногтями давно было мокро, Карин не смотрела на свои ладони, но чувствовала полукруглые ранки которые сама себе вырезала, сжимая кулаки. Он прокусил губу. Она почувствовала, как дрогнула его чакра возле рта, мелкая, ничтожная вспышка на фоне всего остального. И почему-то именно от этого ей захотелось закричать. Между лопаток. Сакура дошла до спины. Это опасные участки, которые она оставляла напоследок. Карин собралась, подтянула восприятие к позвоночнику, к тому самому меридиану, который тёк рывками, как кровь из прорванной артерии. Она знала каждую точку, где он мог сорваться. Помнила их наизусть.
А потом серьги стали ледяными.
Не остыли. Именно стали, мгновенно, как металл на морозе. Карин не сразу поняла, что произошло, потому что тело сообразило первым- по ее спине прошла волна ледяного пота, ноги сами подогнулись. Связь не оборвалась. Он её закрыл. Резко, до конца, одним движением, как захлопывают дверь перед лицом малыша, чтобы тот не увидел, что то ужасное в комнате.

Карин знала, что это значит.

Она видела такое в тюрьмах Орочимару. Когда заключенные понимали, что умирают, некоторые из них делали то же самое. Они гасили связи, отталкивали всех, кто был рядом. Не из-за злости,а чтобы не утянуть никого за собой. Последний, самый бессмысленный, и беспомощный жест заботы.

— Нет — сказала она вслух. Шёпотом. — Нет, не смей!

И тут он закричал. Это было самое ужасное что Карин слышала. Она много лет слышала предсмертные, страдальческие, отчаянные крики. Но только сейчас она поняла, что когда в агонии адской боли кричит близкий человек, это совершенно другое. Слышать этот крик, когда ничего не можешь сделать чтобы помочь, это настоящий Ад.
Карин еще никогда не слышала, как он кричит . Пока его тело раздирали на столе, пока стержни с мясом выходили из позвонков, он не издал ни звука. А теперь крик шел не из горла, а откуда-то глубже, из самой его сути и сенсорика Карин восприняла его раньше слуха. Как трещину. Как хруст льда под ногами за секунду до того, как проваливаешься в ледяную мгновенную смерть.

Черные стержни на полу задрожали и кричали.

А потом его чакра вышла.

Это не было похоже на выплеск. На вспышку. На что-то, к чему можно подготовиться. Да и Карин не могла бы подготовиться, потому что она не была полевым шиноби, у нее не было такой реакции как у Суйгецу,Джуго или тем более, Саске. Это было похоже на то, как если бы рухнула основательная крепкая плотина, державшая океан. Карин почувствовала его удар раньше, чем её оторвало от пола. Сенсорно, всем телом, каждым тенкецу. Её восприятие, распахнутое внутри его системы до самого дна, приняло этот удар целиком. Никогда прежде она не ощущала ничего подобного. Очень многое с ней сегодня случилось впервые.
Ее мир стал белым, слишком ослепительно ярким, и таким громким ,его ослепляло и оглушало ее, вызывая состояние шока и физической боли.
Она летела. Кажется, летела. Воздух ударил в спину, в затылок, в лёгкие, выбил из неё весь дух. Что-то мягкое попалось под бок, и они вместе врезались в стену. Звон стекла. Металлический вой. Хруст. Кажется, хрустнули её очки. Кажется, хрустнуло что-то ещё, ребро или ключица, не важно, не важно, это заживёт.

Карин ничего не видела. Но чувствовала.

Его чакра хлестала из него. Не утекала, как все эти часы, мерно и терпимо, ведрами. Хлестала. Из разрыва, которого не было на карте, которого не могло быть, который возник на месте тридцать второго стержня, как рваная дыра в ткани мира. Чакросистема лопнула. Она почувствовала это так отчётливо, будто лопнула её собственная. Сосуды. Нервы. Меридиан. Всё разом. Чудовищно боли, ей чудовищно больно ощущать это, больно до крика и слез.

Его ядро, ослепительное, жидкое, горячее, которое она помнила с первого сенсорного касания. Оно гасло.

Карин чувствовала, как оно гаснет. Слой за слоем.И вокруг него уже не было тьмы Гедо. Вокруг него было что-то другое. Холодное, тихое, почти ласковое. Карин знала это ощущение. Она чувствовала его сотни раз у сотен чужих тел в лабораториях. Оно всегда приходило в самом конце. Смерть облизывала его лицо.

Карин закричала. Она не знала, кричала ли вслух. Она кричала внутри, всей своей чакрой, всей сенсорикой. Он закрылся от неё, чтобы она не почувствовала, как он умирает.

Нет. Нет. Нет.

Карин открыла глаза. Мир был мутным, разбитым на куски, как калейдоскоп. Одна линза очков треснула паутиной, вторая вылетела совсем. Она лежала на чём-то мягком и тёплом. На ком-то.

Сакура.

Карин скатилась с нее на пол, на осколки, на кровь, и не почувствовала боли в ладонях. Розоволосая лежала у стены, запрокинув голову, неестественно тихо. Карин на ощупь, по привычке, коснулась её шеи. Пульс был. Чакра была, оглушенная, но живая. Затылок. Сотрясение, может, трещина. Жить будет. Карин отметила это той частью сознания, которая всегда работала, даже когда всё остальное горело, и тут же забыла.
Она поползла к столу.

Встать не получалось, ноги не слушались, в ушах звенело. Она ползла на коленях и локтях, по стеклу и крови, и сенсорика тянула её вперёд. Ядро почти не горело.
Ещё миг. Ещё один.

И тогда в него ударило пламя.

Карин рухнула лицом в пол, её вырвало прямо на кафель, желчью и страхом, потому что сенсорика не выдержала, потому что это была не одна чакра. … много. Хор. Несколько чудовищно огромных, древних, яростных существ, запертых где-то и все они разом хлынули по тонкой нити через Гакидо прямо в умирающее тело на столе. Карин никогда не чувствовала биджу так близко. Никогда. Их чакра была как расплавленный металл, и она была живой. Жизнью в чистом виде, дикой.

Карин подняла голову. Сквозь треснувшую линзу стол казался размытым багровым пятном. Она не видела его. Но  ее сенсорика видела.
Пламя ворвалось в его каналы. Заполняло пустоту быстрее, чем она утекала. Ядро вспыхнуло, дернулось, ударило раз, другой.Живое.
Карин похолодела.

Он не сказал этого вслух. Но она слышала. Тогда, перед началом, по серьгам, мягко, упрямо, почти умоляюще.

Карин вцепилась в край операционного стола, потянулась, встала на колени. Её рука нашла его ладонь на ощупь, мокрую от крови, горячую, как печь, и сжала. И тогда Карин собрала всё, что у неё было. Не чакру. Внимание. Весь свой проклятый, чудовищный, невероятный дар. Она развернула его внутри его системы, как карту, поверх рёва и огня, каждый канал, каждый шов Сакуры, каждый уцелевший туннель, каждую точку, где огонь уже рвал стенки. Она ощущала всё. Она проходила по этому телу часами, слой за слоем, и помнила его лучше, чем свое собственное.Она не сразу поняла, что это за тишина. Её сенсорика лежала оглушенная, выпотрошенная, раскатанная по полу, как тряпка. Карин приподнялась на локте. Сняла очки, окончательно бесполезные, с одной дужкой и паутиной вместо линзы. И потянулась к нему. Осторожно. Боясь того, что найдёт.
Ядро горело.

Не тлело. Горело. Ослепительно, ровно, мощно. Его солнце, только… Карин задохнулась. Вокруг него не было тьмы. Не было тех тончайших нитей, которые годами тянули из него жизнь, волю, самого его. Они ушли вместе с последним стержнем.

Чакра текла по каналам. Сильная. Спокойная. Его. Не огонь биджу, тот уже отступил, растворился, ушел обратно вниз по нити, к Гедо, оставив после себя только тепло. Где-то в глубине ещё ныли места разрывов, ещё помнили металл стенки каналов, ещё чуть сбивался ритм у седьмого позвонка. Но система была цела. Каждый туннель, построенный Сакурой, держал.

Он был жив.

Она подняла голову.

Он сполз со стола сам. Без Путей. Без креплений. Без машины. Он стоял посреди этого ада, среди разбитого стекла и перевёрнутого оборудования, почти прозрачный, с прилипшими к лицу мокрыми волосами. И сделал шаг.

Карин не видела его толком. Мир без очков расплывался в мягкое красное пятно. Но ей не нужны были глаза. Она видела, как его чакра течет вниз, по бедрам, по коленям, по голеням, до самых пальцев на ногах, и дальше, в пол. Она видела, что он стоит. На своих ногах. Сам. Что-то внутри неё сломалось окончательно. Она сама не поняла, как оказалась рядом. Кажется, вскочила. Кажется, поскользнулась на крови. Кажется, врезалась в него с разбегу, и это было ужасной идеей, потому что он и так едва держался. Она обхватила его руками поперёк тощей груди, вцепилась, прижалась щекой к мокрому от пота и крови плечу, и почувствовала, как под её ухом бьётся сердце. Ровно. Сильно. Не сбиваясь.

— Ты… — она задыхалась. Слова не шли. Шли только слёзы, горячие, некрасивые, и тряслись плечи, и лёгкие никак не могли набрать воздуха. — Ты… подонок!!! Ты Чуть не бросил меня одну, без тебя! - она выплюнула ему эти слова, потому что вообще себя сейчас не контролировала от страха. Сердце стучало как бешеное.
Он жив. А это самое главное. Потом она найдет себе успокоительное, чтобы не поседеть раньше времени. Раньше она думала что только Саске заставляет ее так сильно нервничать.

Она опустилась на колени рядом с Сакурой, в кровь и стекло. Осторожно, привычно приподняла её голову
Закрыв глаза, Карин привычно скользнула в Кагура Шинган. Сложив нужные печати, Карин свела ладони вместе. Воздух между её пальцами дрогнул, и руки окутало густое, пульсирующее изумрудное сияние — Техника Мистической Ладони. Карин надеялась что у Сакуры нет критических повреждений, потому что Карин не была ирьенином в классическом смысле и не смогла бы сделать Сакуре соответствующую операцию. Зеленый свет казался почти осязаемым, густым, как мед. Карин осторожно, словно прикасаясь к тончайшему стеклу, опустила светящиеся ладони на затылок Сакуры. Изумрудный свет окутал микроскопические разрывы сосудов.
— Давай ты придешь в себя, пожалуйста! Я не такой врач как ты, я не смогу сделать все тонко и так профессионально. Очнись!

Подпись автора

Сотри меня оттуда, где теперь пустота
И я начну завтра с чистого листа