Операция пошла по незапланированному маршруту. Где-то в глубине души Сакура с самого начала сомневалась в благоприятном исходе: слишком сложным оказался материал, который ей пришлось изучить, слишком необычным — сам пациент и его состояние, слишком велик был масштаб работы, за которую они взялись. И всё же ей хотелось верить, что всё пройдёт лучше, что расчёты окажутся верны, подготовка не подведёт, а организм выдержит то, чему, возможно, вообще не должен был подвергаться.

Но опыт медика подсказывал, что надежда — плохой помощник там, где на кону человеческая жизнь. Врач должен опираться на факты, показатели, замеры, на то, что можно увидеть, проверить и подтвердить. Медицина не терпела приблизительности так же, как не терпела лишних чувств, и, пожалуй, именно это удивляло Сакуру больше всего — она действительно надеялась на благоприятный исход.

Надеялась, прекрасно понимая, кто сейчас лежит под её руками. Человек, убивший немало людей, пусть и косвенно причастный к смерти её подруги, член Акацки — в этом Сакура практически не сомневалась, особенно теперь, когда своими глазами увидела его совершенно противоестественную способность распоряжаться чужими телами, пусть даже мёртвыми, словно те были всего лишь инструментами, лишёнными собственной воли. Он словно вобрал в себя всё то, чего она боялась и ненавидела в последние месяцы, был не просто частью пережитого ужаса, а его живым эпицентром, точкой, от которой во все стороны расходились трещины. Возможно, если бы не он, её подруга сейчас была бы жива. Возможно, Сакуре не пришлось бы разрываться между долгом и чувствами, между тем, что обязан делать медик, и тем, чего желал совершенно обычный человек внутри неё.

Она будто стояла на распутье, только даже распутье предполагает выбор, а здесь его не было. Его словно отняли у неё заранее, ещё до того, как она успела понять, что он вообще существовал. И всё-таки девушка ему сопереживала: вздрагивала где-то глубоко внутри от каждого вскрика, чувствовала его кровь на собственных руках, слышала крик не столько ушами, сколько всем телом. Он проходил сквозь неё, как натянутая до предела струна, и заставлял дрожать всё внутри — мышцы, жилы, кровь. Иногда ей чудилось, что даже чакра отзывается на этот вопль, идёт мелкой рябью под кожей, будто и она не могла остаться к нему равнодушной.

И всякий раз Сакура заставляла себя помнить: в её руках находится жизнь человека, который для неё олицетворял едва ли не самое большое зло из всего, с чем ей доводилось столкнуться. Человека, причинившего боль не кому-то далёкому и безымянному, а непосредственно ей.

Когда ей уже начало казаться, что худшее позади, что операция наконец вошла в рассчитанное русло и ещё немного — они удержат ситуацию, всё оборвалось резко, словно с огромной высоты сорвался камень и, набрав чудовищную скорость, прошил один пласт земли за другим, разрушая всё на своём пути. Ещё мгновение назад существовала хрупкая система из расчётов, действий и надежды, а затем она рассыпалась, не оставив Сакуре времени даже осознать, в какой именно момент всё пошло не так.

Первой пришла досада, следом — страх, затем тревога, болезненная в своей остроте. Всё смешалось в один тяжёлый ком, который невозможно было ни проглотить, ни выплюнуть. И самое нелепое заключалось в том, что все эти чувства предназначались человеку, который, казалось бы, совершенно их не заслуживал.

А затем наступила тишина — не обычная, а глубокая, звенящая, холодная. Она раскрылась перед Сакурой подобно пропасти, и в следующее мгновение в неё словно погрузилось всё: тело, мысли, ощущения. Мир стал вязким, неподвижным. Голоса оборвались не постепенно, не растаяли эхом где-то вдали — их будто одним движением сорвали с частоты, оставив после себя лишь ровный белый шум.

Сакура не чувствовала ничего, и именно в этом «ничего» неожиданно обнаружился покой, которого она прежде не знала. Будто все тревоги, вся боль, страх, усталость последних месяцев — всё, что она носила в себе слой за слоем, пока оно не стало частью её самой — разом исчезло. Не разрушилось, не притупилось, а просто растворилось, словно чей-то лёгкий ветер прошёлся по поверхности воды и унёс прочь накопившийся на ней пепел.

Она должна была чувствовать себя выжженной землёй, опустошённой, выпотрошенной, оставшейся после пожара пустошью, на которой уже нечему гореть, но вместо пустоты пришло умиротворение. Перед глазами возникали неясные вспышки света, среди них проступали силуэты — сначала едва уловимые, затем всё более знакомые. Люди, окружавшие её в последнее время, люди, находившиеся рядом с ней всю жизнь. Лица всплывали и исчезали прежде, чем она успевала различить их до конца, и постепенно всё вокруг превратилось в странный калейдоскоп событий, обрывков памяти и ощущений.

Сакура уже не столько видела, сколько чувствовала. Злость, ревность, радость, счастье, обида, страх, привязанность — всё это сменяло друг друга быстрее, чем она успевала осмыслить, и вместе с ними возникали картины, которые невозможно было наблюдать со стороны. Она увидела себя, собственное рождение — счастливые лица родителей, склонившихся над ней так, словно в тот момент во всём мире не существовало ничего важнее, затем первые дни в Академии, знакомство с Саске и Наруто, первые миссии, первые победы и первые ошибки.

Жизнь промчалась перед ней бешеным галопом, перескакивая через годы и цепляясь лишь за отдельные мгновения, словно кто-то торопливо перелистывал страницы слишком большой книги. Сакура оставалась только незримым зрителем, смотрела кино о собственной жизни — странное, местами нелепое, местами болезненное, важное, пожалуй, только для неё одной. Кино, концовку которого ей всё ещё не показывали.

Где-то совсем рядом зазвучала музыка, а следом возник голос — слегка сиплый, но тёплый, убаюкивающий. Кто-то напевал незнакомую песню без спешки, будто знал, что теперь торопиться совершенно некуда. Сакура вслушалась. Голос казался ей смутно знакомым и одновременно совершенно чужим, но чем дольше она слушала его, тем сильнее ей чудилось, что он зовёт её.

Тогда она сделала шаг, по крайней мере, ей самой казалось, что сделала. Вокруг было одновременно темно и ослепительно ярко от собственных воспоминаний. Они вспыхивали где-то рядом, рассыпались обрывками лиц, голосов и давно прожитых мгновений, но не давали ни света, ни направления. Сакура не понимала, куда идёт, вправо ли, вперёд ли вообще, существует ли здесь расстояние и есть ли у этого странного пространства начало и конец. Она находилась словно на самой границе между присутствием и отсутствием, между жизнью и смертью, и единственным ориентиром оставался голос.

Она не видела дороги, только чувствовала её и, доверившись этому ощущению, пошла на зов. Сакура слышала собственные шаги, чувствовала, как босые ступни касаются странной поверхности, которую трудно было назвать полом. Под ногами было что-то мягкое, рыхлое и в то же время влажно-вязкое — словно песок перемешали с густой жидкостью. Поначалу поверхность поддавалась ей легко, почти без сопротивления, позволяя идти дальше, но чем громче становился голос и чем вернее Сакуре казалось выбранное направление, тем сильнее менялось то, что находилось под её ногами.

Сначала оно лишь слегка удерживало ступни, затем начало обхватывать лодыжки, и постепенно сопротивление стало ощутимым. Что-то мягкое, но настойчивое словно не желало пропускать её вперёд, и тогда спокойствие впервые дало трещину.

Сакура бывала в пустыне. Она видела зыбучие пески и знала, насколько действительность отличается от страшилок, которыми любят пугать детей. Они не поглощают человека мгновенно, не раскрываются под ногами подобно пасти чудовища — всё происходит куда медленнее и, пожалуй, именно поэтому страшнее. Особенно в мире шиноби. Особенно если песок подчиняется чьей-то воле.

Однажды Харуно уже видела, как он затягивал людей в себя, и тогда ей удалось уберечь товарищей от участи быть погребёнными заживо. Картина давно осталась в прошлом, однако память сохранила её слишком хорошо: отчаянные движения, попытки выбраться, ощущение беспомощности перед массой, которой совершенно всё равно, насколько сильно ты хочешь жить. Теперь на месте той жертвы оказалась она сама.

Густая субстанция поднялась до колен, затем выше. Каждая попытка двинуться вперёд лишь сильнее затягивала её вниз. Сакура рванулась, но вместо освобождения почувствовала, как поверхность сомкнулась вокруг неё плотнее, будто болото, терпеливо дожидавшееся именно сопротивления. Она поднялась уже до пояса, груди, плеч, подбородка, а затем голова ушла под поверхность и всё исчезло.

И всё же страх задохнуться оказался далеко не самым страшным. Настоящий ужас пришёл вместе с мыслью о том, что это место ещё не закончило с ней, что оно будет мучить её дальше.

Сакура не понимала, где находится. Не знала, что на самом деле её тело лежит на койке, а рядом находится кто-то, пытающийся достучаться до неё голосом. Не слышала слов такими, какими они были произнесены, но слова всё равно доходили, просто здесь становились чем-то другим. Они проникали в эту странную реальность, искажались в ней и цеплялись за память, вытаскивая на поверхность то, что сознание почему-то связывало с ними.

«Не люблю тебя».

Эти слова мгновенно отбросили её назад, в тот самый вечер, к воротам Конохи, к Саске и собственному отчаянному голосу, которым она пыталась удержать человека, уже решившего уйти. Она снова увидела его спину и почувствовала то унизительное, детское бессилие, с которым стояла перед ним, предлагая всё что угодно, лишь бы он остался, а затем — пустоту, ту самую, что осталась после его ухода. Сакура не знала, откуда пришли эти слова и почему именно это воспоминание сознание выдернуло из сотен других.

Потом появилось другое.

«Спасла» - это слово вспыхнуло в сознании так ярко, словно кто-то зажёг свет посреди темноты. За свою жизнь Сакура спасла немало людей, и когда-то это стало для неё способом наверстать упущенное, стать сильнее, полезнее, нужнее. Будто каждую спасённую жизнь можно было положить на одну чашу весов, пытаясь уравновесить ту, другую, где всё ещё лежали ошибки, слабость, невозможность помочь тогда, когда помощь была нужнее всего.

Она не смогла отправиться вместе с Наруто возвращать Саске, не смогла быть рядом, не смогла сделать достаточно, и долгое время это «недостаточно» следовало за ней по пятам, меняя форму, но никогда не исчезая окончательно. Нужно быть сильнее, знать больше, стараться лучше, стать кем-то большим, чем та девочка, которая однажды оказалась бессильна что-либо изменить.

Сакура спасала людей, но никогда не позволяла себе останавливаться и задумываться, что именно это значит. Для неё это было работой, обязанностью, тем, что медик должен делать. Она понимала умом, что возвращает людям жизнь, однако почти не придавала значения собственному участию в этом чуде, будто вычёркивала себя из уравнения сразу после того, как пациент открывал глаза.

Но сейчас что-то изменилось. Словно собственное сознание наконец отвечало ей на вопросы, которые она годами задавала себе и на которые никогда не находила подходящего ответа — такого, который действительно устроил бы, после которого можно наконец закрыть этот тяжёлый ящик внутри себя, откуда всякий раз доносилось одно и то же: ты всё ещё недостаточно сильна, недостаточно умна, недостаточно хороша, всё ещё недостаточно ты. Нужно лучше. Ещё лучше.

Но сейчас ответ пришёл без слов, Сакура увидела маленькую, совсем недавно родившуюся девочку и женщину, державшую её на руках, измученную, но счастливую настолько, что в её лице будто не осталось места ни для чего другого. Она вспомнила тот день, вспомнила взгляд этой женщины после того, как всё закончилось, и имя девочки. И вдруг впервые за долгое время куноичи не подумала о том, что могла сделать больше. Она подумала о том, что эта девочка вообще получила возможность жить.

Сакура вспомнила, что дала ей имя человека, чья судьба оборвалась слишком рано, но сделала это не столько как дань памяти. Ей хотелось однажды узнать, что где-то на свете живёт девочка по имени Ино, которую миновала участь погибнуть на задании. Что она выросла, кого-то спасла или просто прожила счастливую жизнь. Быть может, она вовсе не станет куноичи и никогда не свяжет себя с миром шиноби, а может, наоборот, однажды станет великой — кто знает? Это было уже неважно. Сакуре хотелось лишь одного, чтобы эта Ино получила другую жизнь, не ту, которая оборвалась слишком рано, а свою собственную — долгую, непредсказуемую, наполненную возможностями.

Эта надежда всё-таки теплилась где-то внутри, маленькая и упрямая, словно огонёк, который не сумели задуть ни вина, ни усталость, ни страх. Она давала странное чувство правильности, будто Сакура всё же не ошиблась, когда взяла на себя такую ответственность — подарить ребёнку имя, уже однажды ставшее для неё слишком важным.

Она уже не понимала, где находится во времени: в прошлом, настоящем или будущем. Голос появился снова, а вместе с ним вернулась песня, только теперь её будто исполнял кто-то другой. Он был совсем незнакомым, лишённым даже той смутной близости, которую Сакура чувствовала прежде.

Она не решилась идти ему навстречу, да и идти, кажется, уже было некуда. Сакура вдруг поняла, что больше не чувствует под собой поверхности. Она будто зависла где-то высоко, почти под самым потолком несуществующего пространства, не имея ни веса, ни опоры, а затем что-то легко, бережно подтолкнуло её, словно невидимая ладонь коснулась спины. И Сакура полетела вниз, подчиняясь инерции, как сорвавшийся с ветки лепесток, который ветер сперва подхватывает, а затем медленно несёт к земле, где разгорался будто бы осязаемый, тёплый свет. Туда, где, как Харуно казалось, начинается другой мир.

Первым вернулся цвет, размытое пятно перед глазами, красное, с глубоким вишнёвым оттенком. Потом пришёл холод, на коже остались прохладные влажные следы, словно лицо и шею недавно протирали мокрой тканью. Следом начали возвращаться запахи можжевельника, медицинского спирта и ещё один, тонкий, сладковатый, хорошо знакомый — глицерин. Сочетание было странным, хотя, пожалуй, далеко не самым неприятным из тех, что ей доводилось чувствовать в медицинских помещениях.

Взгляд бесцельно скользил по комнате, не способный зацепиться ни за один предмет. Силуэты плавали перед глазами, расплываясь и снова собираясь воедино, пока наконец зрение не сфокусировалось на лице девушки из операционной. Карин. Хотя имя пришло не сразу.

Сакура ещё несколько секунд просто смотрела на неё, молча и совершенно обессиленно, а затем перевела взгляд чуть в сторону, на капельницу. Прозрачная жидкость размеренно падала вниз, капля за каплей, будто отсчитывая время вместо неё, и именно тогда всё смешалось: операционная, пациент, кровь, крики, свет и собственное пробуждение наложились друг на друга настолько плотно, что куноичи на несколько мгновений перестала понимать, какая из реальностей настоящая.

Сердце болезненно дёрнулось. Она резко подняла руку и ухватилась за пластырь, удерживающий иглу капельницы. На секунду, может, даже на долю секунды, Сакура совершенно не узнавала девушку рядом, и это испугало едва ли не сильнее самой капельницы. Но память постепенно вернулась, словно кто-то медленно открывал задвижки одну за другой: операционная, пациент, Карин, помощь. Прошло, наверное, секунд десять, прежде чем Сакура окончательно смогла связать всё воедино.

— Что происходит?.. Что ты делаешь?

Голос прозвучал слабее, чем ей хотелось. Взгляд беспокойно метнулся по комнате, задержался на прикроватной тумбочке, а затем снова вернулся к Карин. И тут память хлынула разом, не отдельными кадрами, а потоком, отчего лицо Сакуры сразу стало серьёзнее. Было понятно, что нападать она не собиралась, но и просто расслабиться, принять происходящее как должное и покорно ждать объяснений тоже не могла.

Пальцы незаметно сжались в кулак, и почти сразу Сакура почувствовала странное саднение. Не боль даже, а десятки мелких, разбросанных по коже уколов, будто руки долго держали над слишком сухим жаром, а теперь каждая трещинка решила напомнить о себе одновременно. Первые несколько секунд она не могла понять, откуда взялось это ощущение. Медленно повернула кисть, рассматривая костяшки и предплечье, заметила крошечные порезы, тёмные точки подсохшей крови и следы мази. Картина всё равно не складывалась.

Сакура нахмурилась, провела пальцем рядом с одним из порезов и только тогда где-то на краю памяти мелькнуло стекло — звон разбивающихся колб, осколки, вспыхнувшие в воздухе, и стена, стремительно приблизившаяся к ней. Значит, кто-то уже успел вытащить их. Эта мысль пришла не сразу и почему-то заставила её ещё раз посмотреть на Карин.

И только тогда Сакура заметила ещё одну странность. Кожа ощущалась иначе — не сухой и стянутой после спирта, перчаток и долгой работы, а мягкой, покрытой чем-то лёгким и обволакивающим. Она медленно разжала пальцы и машинально провела большим пальцем по ладони.

Крем. Сакура снова посмотрела на тумбочку, заметила баночку, затем перевела взгляд на Карин, и недоумение сменилось внезапной растерянностью. Кто это сделал и, главное, зачем — ответ казался очевидным, от чего становилось только страннее. Сакура не могла сказать, что почувствовала благодарность, по крайней мере, не в том простом и понятном смысле, который обычно вкладывают в это слово. Скорее это было безмолвное, неловкое удивление оттого, что человек вроде Карин вообще обратил внимание на такую мелочь — на её руки, на сухую кожу, на вещь настолько незначительную на фоне всего произошедшего, что сама Сакура наверняка даже не подумала бы о ней, и почему-то именно эта мелочь сбивала с толку сильнее всего.

Харуно уже собиралась снова что-то сказать, когда боль ударила внезапно, тупая, тяжёлая, будто кто-то с силой сжал затылок изнутри. Мир тут же качнулся, линии комнаты поплыли, а под ногами на мгновение словно исчезла опора. Это отразилось на её лице раньше, чем она успела взять себя в руки: брови резко сошлись, губы побледнели, взгляд потерял фокус. Сакура инстинктивно напряглась, крепче упёрлась ладонью в край койки и переждала приступ, не позволяя себе завалиться обратно. Несколько секунд спустя головокружение отступило настолько, чтобы она снова могла нормально видеть комнату, но неприятная пульсация в затылке никуда не исчезла, лишь стала чуть тише.

Подпись автора