Мадара проснулся от ощущения, что чего-то не хватает. И даже не от солнечного света, который уже пробивался сквозь щели сёдзи. Просто рука, почти машинально скользнувшая по футону, встретила пустое место. Он нахмурился еще до того, как открыл глаза. Мадара приоткрыл один глаз, посмотрел на пустую половину постели и несколько секунд лежал совершенно неподвижно, пытаясь собрать собственное сознание обратно в нечто пригодное для использования.
Голова была мутноватой. Не настолько, чтобы назвать это похмельем. После пьянок с Хаширамой бывало гораздо хуже. Но саке все же напоминало о себе неприятной сухостью во рту и тупой тяжестью где-то за глазами. Мадара медленно провел языком по губе и поморщился. А потом память услужливо подбросила вчерашний вечер.
Он поднялся.
Дом был тихим, но уже теплел. Откуда-то из дальней части доносился слабый запах дыма, значит, камин разожгли. Мадара стянул с себя верх домашней одежды, оставшись почти нагим, и несколько минут посвятил разминке прямо в комнате. Медленные наклоны, несколько растяжек, потом привычный комплекс, который скорее предназначался для проверки состояния тела после боя, чем для настоящей тренировки. Один бок неприятно потянуло. Ничего серьезного. Спина, судя по тому, как саднила кожа, была украшена особенно хорошо. Мадара хмыкнул.
Вчера все это казалось прекрасной идеей. Сегодня тоже, если быть до конца честным. Он быстро умылся холодной водой, собрал волосы рукой назад, но завязывать не стал. Натянул только свободные штаны и уже собирался искать рубаху, когда за окном раздался характерный требовательный крик. Соколы.
Мадара вышел во внутренний двор практически в том виде, в каком был, и сразу получил осуждающий взгляд от крупного темного сокола, сидевшего на перекладине.
- Не начинай.
Птица клекотнула. Мадара открыл деревянный ящик, достал приготовленное мясо и распределил между ними. Соколица, которая вчера принесла записку Тобирамы, схватила кусок первой. Мадара задержался во дворе еще немного, проверяя крепления на лапах, оперение, когти. Привычная рутина успокаивала. Когда с ними было закончено, Мадара наконец вернулся в дом. Пахло едой.
Мадара медленно повернул голову в сторону кухни и прошел туда босиком, почти бесшумно. Мадара несколько секунд просто смотрел. Потом перевел взгляд на Ламиноко. Он привык, что в главном доме иногда готовили женщины клана, если ожидались гости или проходили собрания. Совершенно бытовая картина.
Почему-то именно она выбила его из равновесия сильнее, чем вчерашнее предложение брака. Значит, все же он привел в дом женщину. Ну… допустим.
Мадара молча подошел и сел, разглядывая приготовленное. Это была походная еда. Такое готовили в лагере, когда было немного времени и хотелось получить хоть что-то горячее и питательное. Неплохо, стандартно, питательно. Мадара взял палочки. Попробовал рис. Ламиноко явно старалась. А еще очевиднее было другое. Она действительно не умела готовить. Мадара медленно поднял на нее взгляд и хмыкнул. Не катастрофа, но назвать это хорошим означало бы солгать. Приемлемо. Терпимо. Полезно и питательно.
- Тебя действительно этому не учили.
Мадара посмотрел на нее уже с откровенным весельем.
- Я думал, ты преувеличиваешь.
Однако есть он не перестал. Мадара не знал, почему это ощущалось настолько непривычно. Наверное, потому что слишком давно жил один.
- Спасибо.
Мадара сам на секунду замер, будто не ожидал услышать его от себя и хмыкнул. Отправил в рот еще порцию риса.
- Мясо видимо готовить буду я.

Подпись автора

Вражда неизбежно несет страх и боль обоим сторонам.

Мадара продолжил есть, не торопясь отвечать. Ламиноко слишком часто говорила о совершенно обычных вещах так, словно описывала нечто само собой разумеющееся, а потом выяснялось, что за этим скрывается очередная совершенно ненормальная подробность ее жизни. Не знает половины вещей, которым девочек Учиха обычно начинали учить раньше, чем те вообще понимали, зачем это нужно. Зато умеет убивать.
Мадара фыркнул. Он взял еще немного риса, прожевал.
- Не то чтобы не поверил. Просто думал, что ты преувеличиваешь.
Он перевел на нее насмешливый взгляд.
- Ты, похоже, действовала по принципу: если не сгорело - значит съедобно.
Вообще-то именно так он сам питался большую часть войн, поэтому претензия была не особенно честной. Но Мадара никогда не обещал быть честным во всем. Ламиноко заговорила об отце, и выражение лица Мадары постепенно изменилось. Он прекрасно знал такой тип отцов.
В войну сын означал продолжение имени, будущего воина, наследника техник, еще одну пару рук, способную держать оружие. Дочь могла быть ценной не меньше - сильная куноичи, выгодный союз, продолжение крови через детей. Но многие мужчины все равно хотели именно сына. Он не задумывался, хотя – сын это воин, он тоже не думал о девочках. Ее отец особенно впечатляюще просчитался. Мадара хмыкнул.
- Судя по результату, сын ему был не особенно нужен.
Вчера он, возможно, еще подумал бы иначе. Мадара провел плечом, когда одна из царапин на спине снова неприятно потянула. Вот тебе и дочь. Он пожал плечами.
- Если умеешь поддерживать дом в таком состоянии, чтобы он не сгорел, не зарос грязью и в нем было что поесть - уже достаточно.
И именно в этот момент Ламиноко спросила про вчерашний вечер. Мадара поднял на нее глаза. Несколько секунд смотрел совершенно серьезно. Потом уголок его рта медленно пополз вверх. О нет, так просто она не отделается.
- Глупостей?
Он отложил палочки. Ламиноко, судя по всему, ждала продолжения.
- Всего лишь согласилась выйти за меня замуж.
Он произнес это настолько буднично, словно сообщил, что вчера она попросила передать соль.
- Потом проиграла бой кимоно примерно четыре раза подряд. А еще ты примерно впервые за все время знакомства вела себя как нормальный человек.
Вот теперь он явно издевался. Мадара ожидал реакции уже с откровенным удовольствием, потому что память у нее, похоже, действительно была обрывочной. И утреннее напоминание обещало стать одним из немногих приятных последствий вчерашнего саке.
Когда Ламиноко говорила об отце, в голове почему-то всплыло собственное детство. Возможно, потому что их воспитание оказалось одновременно похожим и совершенно разным. Мадара медленно покрутил чашку с чаем между пальцами.
- Меня тоже не особенно учили чему-то кроме того, что считалось необходимым.
Все в его поколении росли примерно одинаково. Но для Ламиноко, которая знала его уже взрослым, легендарным, почти мифическим человеком из прошлого, наверное, стоило иногда напоминать, что он не родился сразу с гунбаем и вечным Мангекье.
- Наша мать умерла рано. Я уже достаточно хорошо понимал, что произошло. Но младшие почти не помнили ее. Отец не женился после, и мы впятером помогали ему и дома, и на поле боя. Я рос среди братьев. Поэтому половину того, что женщины считают очевидным, я до сих пор не понимаю.
Мадара помолчал.
- Отец был строг.
Вот это слово он произнес уже иначе. Ламиноко использовала его для своего, но их оттенок звучал иначе, Мадара уловил это.
- Когда один сын погибает, других начинаешь учить жестче. Потом погибает еще один - и ты решаешь, что недостаточно жестко учил всех остальных.
Раньше он просто принимал отца таким, каким тот был. Вряд ли у Ламиноко было также. Его отец был ценой их с Изуной Мангеке. Мадара не был уверен специально он это сделал или… Или.

Подпись автора

Вражда неизбежно несет страх и боль обоим сторонам.

Он медленно опустил руку с палочками. Тоже?..
- Да.
Мадара посмотрел на чай, несколько секунд следя за тем, как по поверхности расходятся едва заметные круги от движения чашки.
- Была суровая зима.
Он помнил ее слишком хорошо. Холод, который проникал даже через стены главного дома. Белый снег, быстро становившийся серым возле лагерей. Полупустые склады. Людей, которые возвращались с задания и первым делом спрашивали не о раненых, а о том, сколько осталось риса. Тогда Учиха теснили. Сильно.
- Сенджу были сильнее нас.
Их становилось меньше быстрее, чем врагов. Каждая вылазка стоила нескольких людей. Каждый проваленный заказ означал меньше денег. Меньше лекарств. Меньше еды. Хаширама уже тогда становился слишком сильным. Тобирама тоже. У них были хорошие командиры, дисциплина, поддержка соседних семей. У Учиха оставался его отец, глава клана. И сыновья. Последние двое. Он и Изуна.  Мадара отвел взгляд к окну.
-  Той зимой мы почти не снимали оружия даже дома.
Он помнил, как спал с кунаем под подушкой. Как Изуна однажды рассмеялся над ним, потому что тот умудрился порезать наволочку. Наверное, уже тогда что-то было не так.
- Отец становился хуже с каждым месяцем.
Мадара нахмурился. Это было сложно объяснить человеку, который не видел Тадзиму до этого. Мадара не помнил отца мягким человеком. Но тогда появилась какая-то одержимость. Мадара провел большим пальцем по краю чашки.
- А потом однажды ночью он пришел ко мне. Он атаковал первым.
Мадара проснулся не от звука. От намерения убить. Тело среагировало раньше сознания и лезвие прошло там, где мгновение назад была его шея. Он поднял взгляд на Ламиноко. Почему?
Вот этого Мадара не знал до сих пор. Тогда казалось, что отец окончательно обезумел, и что в его голове каким-то образом сложилась картина, в которой собственный старший сын стал угрозой клану. Может быть, из-за споров. Мадара уже тогда начинал открыто оспаривать его решения. Тадзима был сильнейшим Учиха своего поколения. И в ту ночь дрался так, словно вообще не собирался пережить рассвет.
- Потом это услышал Изуна.
Изуна даже не спросил ничего и не кричал. Просто вмешался в бой бок о бок с Мадарой. Как и всегда. Тадзима сломал Мадаре два ребра. Изуне рассек плечо почти до кости.
- Мы попытались разоружить его и остановить.
Мадара криво усмехнулся. Бесполезно, отец был силен для них.  Тогда Мадара еще не понимал почему. Почему отец заставляет их это делать? Почему не останавливается? Почему он смотрит на собственных сыновей как на врагов? И в какой-то момент вариантов не осталось. Мадара произнес это негромко.
- Так что да. Я его убил.
Он помнил, как они стояли рядом. Как отец опустился на колени. Кровь быстро растекалась по полу. Изуна еще пытался зажать рану, но все трое понимали, что уже поздно.
И тогда произошло то, что до сих пор не давало Мадаре окончательно принять собственную версию событий. Они плакали и он многие годы списывал это на помутнение от горя, на Мангеке. Перед смертью он улыбнулся. Глаза им с братом не лгали. Они никогда не говорили об этом, страшась узнать ответ. Лишь когда Изуна… когда Изуна умирал на его руках, отказавшись от лечения, он тоже улыбнулся. Когда Изуна отдал ему глаза, он сказал, что понимает отца. Аппетита теперь не было и у него. Тадзима умер, не объяснив. Изуна тоже ушел, так и не дав ему ответов.
Остался только Мадара.
И клан.
- Вот такая семейная традиция.

Подпись автора

Вражда неизбежно несет страх и боль обоим сторонам.

Ламиноко отдернула ладонь так быстро, словно сама не поняла, зачем вообще потянулась. Мадара понял еще меньше. Но почему-то именно поэтому не хотел оставлять все как есть.
Он чуть нахмурился. Слова о ее отце зацепили куда сильнее, чем хотелось показывать. Мадара сначала даже усмехнулся.
- Не слабее меня?
Он приподнял бровь. Вот теперь в голосе уже появилась привычная самоуверенность. Мадара посмотрел на нее сверху вниз, будто впервые решил действительно оценить поставленную ее отцом задачу. Уголок его рта дернулся.
- Держишься ты в целом на уровне. До меня еще, впрочем, далеко.
Мадара откинулся чуть назад, но взгляд оставался на ней. Наверняка кто-то знал историю Мадары в той версии, которая дошла до будущего. Возможно, искаженную. Возможно, намеренно украшенную.И решил воспроизвести результат.
- Но зачем это было ему?
Мадара фыркнул. Глупость. Они жили в разных мирах. Делать второго Мадару – глупость несусветная. Его таким сделала война. Время… ситуация… клан. Все было иным. Можно было учить одинаково. Но результат выйдет иным. И Ламиноко была тому доказательством. Похожая на него? В каких-то вещах до раздражения. Но все еще, они были слишком разными. Он протянул руку через стол и перехватил ее ладонь раньше, чем Ламиноко снова успела убрать ее к себе. Его большой палец прошелся по костяшкам ее пальцев.
- И глаза он тебе мои все равно дать не смог бы. Мангекье у тебя есть. Но это не те глаза, которые сейчас у меня.
Мадара посмотрел прямо в ее глаза. Вечный Мангекье. Глаза Изуны. Чужая жертва, ставшая его собственной силой.
- Смерть – самый прямой путь к нашей силе. Потеря. Боль. Проклятье? Может быть.
И этот путь он не пожелал бы никому из собственного клана. Даже если сила, которую он давал, была чудовищной. Особенно поэтому. Мадара говорил теперь медленнее. Чем глубже рана, тем сильнее мог оказаться ответ глаз.
- В этом и проблема Учиха. Чем сильнее мы любим, тем сильнее становится то, что появляется после потери.
Создать человека способным любить сильнее других. А потом награждать его силой именно тогда, когда эту любовь уничтожают.
- Если клан будет счастлив здесь…
Мир. То, ради чего они с Хаширамой вообще начали все это. Если действительно получилось. Если дети Учиха перестанут видеть смерть братьев. Если родители перестанут хоронить детей. Про Учиха обычно говорили иначе – счастлив… не звучало практически никогда за годы.
- Мы станем слабее.
Те чудовищные скачки силы, которые появлялись из такого же чудовищного горя? Их станет меньше. Меньше боли. Меньше силы. Коноха сама по себе становилась и даром… и проклятьем. Хаширама бы на этом месте наверняка сказал, что значит все правильно.Что сила, для которой нужно умирать, им вообще не нужна. И, что хуже всего, Мадара теперь не мог бы назвать такую мысль полностью идиотской.
Но если отсутствие Мангекье у следующего поколения означало, что никто из них не увидел смерти самого дорогого человека... Может, это была достойная цена. Мадара посмотрел на Ламиноко внимательнее.
На женщину из будущего, в котором Учиха снова получили достаточно боли, чтобы глаза продолжали расцветать. Он сильнее сжал ее пальцы, будто заранее позволял снова спрятаться за короткими ответами.
- Как он попытался убить тебя?
Он помнил, как она спокойно относилась к боли. Война быть может и родила его, но ей досталось что-то похуже. Его собственный шаринган родился от боли, но ради нее никто не умер. Наоборот. Боль потери, желание защитить… Но много раз красноглазые дети Учиха плакали у тел своих родных. Отчего-то он думал, что Ламиноко эта судьба не миновала.

Подпись автора

Вражда неизбежно несет страх и боль обоим сторонам.

Мадара медленно мотнул головой, словно пытался вытряхнуть из сознания чужие воспоминания, которые все еще продолжали вспыхивать отдельными обрывками. Ребенок, которого не растили, а действительно выправляли, как оружие. Холодная, методичная работа. Все происходило потому, что кто-то решил, будто именно так должно быть.
Мадара несколько секунд молчал. Шаринган уже исчез из глаз Ламиноко, но ощущение чужой памяти осталось. Гендзюцу было коротким. Очень коротким. Боль за ним была бескрайняя. Мадара еще раз посмотрел на нее.
- Вообще-то это можно использовать.
Он чуть прищурился. Что еще мог первым делом сделать Учиха, получивший в голову набор чудовищных воспоминаний?
- Если научишься передавать не просто изображение, а ощущение последовательности, запах, боль и эмоциональную реакцию... Получится неплохое пыточное гендзюцу.
Он задумчиво провел большим пальцем по нижней губе и посмотрел на Ламиноко. Она, вероятно, была единственным человеком, которому можно было показать собственное детство как технику для пыток и получить в ответ не ужас, а профессиональный интерес. И это было одновременно смешно и совершенно неправильно. Уголок его рта дернулся. Мадара поднялся из-за стола той привычной энергией, с которой обычно вставал, решив куда-то идти или кого-то убить, и подошел к Ламиноко. Мадара остановился рядом и глянул сверху. Жалеть он и не собирался.
Жалость была бесполезной. А вот кое-что другое он сделать мог. Мадара наклонился и просто притянул ее к себе. Рука легла на затылок, вторая обхватила за плечи и прижала к груди. Наоборот, ладонь на затылке сдвинулась чуть выше, пальцы прошли по волосам.
- Твой отец был идиотом. Одержимым идиотом с идиотским замыслом.
Никаких мягких вступлений. Никакого "мне жаль".Мадара говорил спокойно, но в голосе постепенно появлялось то холодное раздражение, которое у него всегда было опаснее крика.
- Стереть память и бросить в Коноху как зажигательную печать? Великий план.
Пальцы на ее плече сжались сильнее. Он отстранился совсем немного, только чтобы посмотреть ей в лицо. Мадара прищурился. Превратить его жизнь в инструкцию по тому, как ломать собственного ребенка? Бред. С миром и его кланом точно что-то будет не так. Или с одним ублюдком, как знать.
- Меня не растили ради Мангеке. Или ради силы. Жизнь такакя была – приходилось. И до сих пор приходится. Но это не было целью. И Учиха не растят ради силы глаз. Хорошо бы, да, но мы – в первую очередь живые люди.
Между жестокостью войны и намеренным конструированием боли существовала пропасть. Пальцы на затылке Ламиноко снова медленно прошлись по волосам.
- Клан – это семья, а не функция.
Что случилось… что случилось с его кланом, что все стало иначе? Или… это он будет думать иначе и передаст все клану? Или Тобирама с этой его полицией? Ламиноко родилась в мире, который хотя бы пытался дать детям что-то другое. Пусть будущая Коноха, по ее рассказам, совершила достаточно преступлений. Но Такеши взял мирного ребенка и собственноручно вернул его в эпоху, из которой Мадара всю жизнь пытался выбраться.
Что же случилось за эти чертовы шесть десятков лет? Мадара коснулся пальцами ее виска.
- Нужно быть полным ублюдком, чтобы посмотреть на это и решить: "А я повторю специально". Если бы Изуна был жив… плевать на силу, которую дает Вечный Мангеке. Лучше потерять свет, чем его.
Мадара качнул головой, так и не выпуская Ламиноко из рук.
- Твой отец – позор нашего клана. И тот мальчишка, который перебил всех – тоже позор. Мы – Учиха, мы не отказываемся от своих.
Мадара смолк. Не отказываемся? Да, только далеко не весь клан поддержал его кандидатуру на пост Хокаге. Настолько не весь, что он об этом даже узнал.

Подпись автора

Вражда неизбежно несет страх и боль обоим сторонам.

Мадара едва не отпрянул от ее ладони, но замер, лишь долго и внимательно глядя ей в глаза. Ладонь была теплая. Он слишком хорошо знал, что значит быть ребенком и делать то, чего не должны делать даже взрослые. В их время это считалось неизбежностью. В ее - должно было перестать. Должно было.
Мадара накрыл ее руку своей, задерживая у щеки, и сам не заметил, как наклонился чуть ближе. Он коснулся губами ее виска, там, где недавно сам проводил пальцами, и только после понял, что сделал. Замер буквально на мгновение, а потом решил не придавать значения. Поздно уже изображать человека, который не склонен к подобным жестам.
- Попытаемся, - поправил он спокойно. Мадара отстранился ровно настолько, чтобы снова видеть ее лицо. - Ты уже сделала достаточно, просто оказавшись здесь.
Наконец можно было вернуться к чему-то, что хотя бы поддавалось нормальному анализу. Мадара отпустил ее руку и перевел взгляд в сторону коридора.
- Нужно все же разобрать ту печать.
Единственная вещь, которая хоть как-то объясняла, почему женщина из будущего однажды ночью появилась в его доме. Наверное, стоило подумать о том, все же, что к этому привело. К тому, что было у нее. Он немного отпустил мысль убить названых Ламинокой учеников Тобирамы – и заодно его самого – но не слишком остыл на эту тему.  С другой стороны, убивать Белого Ублюдка точно нельзя – это разобьет Хашираме сердце и они будут драться насмерть. Смерть Изуны была боевой случайностью – да, они все были готовы убить, верно. Но… они не выходили на поле боя, не желая и не будучи готовым убить. Это было другое и отличалось от конкретного плана по убийству.
Мадаре не нравилось то, что выпадало из логики и было… слишком странным. Ламиноко к техникам относилась иначе, и это наталкивало на мысли, что Сенджу там не зря в своих лабораториях откисал и его работы по ниндзюцу сделали это самое ниндзюцу куда сложнее и серьезнее. В том числе допустили существование подобного. Если структура была сложной, отдельные элементы могли быть связаны не просто с переносом, а с привязкой ко времени, чакре владельца или координатам.Мадара не был мастером фуиндзюцу уровня Узумаки, но достаточно понимал в печатях, чтобы осознавать главное: чем меньше они знали о механизме, тем опаснее было вмешиваться наугад.
- Что именно ты делала с фигуркой перед тем, как оказалась здесь? Ты помнишь момент и можешь проанализовать свою чакру тогда? До секунд, если помнишь.
Вот это было знакомо. Набор неизвестных, которые можно постепенно разбирать. Значительно проще, чем думать о том, что через шестьдесят лет его клан уничтожат, а сидящая перед ним женщина проживет жизнь, которую кто-то сознательно превратил в ад.
- Вопрос только в том, куда это было направлено изначально. Место как я понял с твоего появления, тоже не то, - он говорил, постепенно увлекаясь задачей. Сел на свое место, допил оставший чай и побарабанил пальцами по столу. И место и время могли оказаться заданной идеей. Или же случайной точкой, в которую ее выбросило после взаимодействия чакры и печати.
- И еще нужно понять, можно ли использовать ее снова.
Он заметил выражение Ламиноко и сразу поднял ладонь.
- Я не планирую тебя никуда отправлять. Но если эта штука снова среагирует, хотелось бы, чтобы никого в то будущее не забросило. Мало ли.
Он нахмурился. Это было совершенно не связано с тем, что мысль о ее внезапном исчезновении теперь почему-то раздражала значительно сильнее, чем вчера. Фуиндзюцу было мерзкой вещью именно потому, что ошибка в одной черте иногда означала разницу между удобным хранилищем и очень неприятной смертью.

Подпись автора

Вражда неизбежно несет страх и боль обоим сторонам.

Мадара несколько секунд молча смотрел на Ламиноко. Он словно не верил в то, что она говорит, но медленно до него доходило насколько блестящей идеей оказалось устроить полноценную драку внутри собственного дома. Мадара медленно прикрыл глаза.
- Великолепно.
Он потер переносицу пальцами. Если попробовать восстановить события вчерашнего дня в правильном порядке, то получалось что-то совершенно абсурдное. Сначала Ламиноко хотела разнести Коноху и увести оттуда всех Учиха, потом – он. Потом чуть не убили друг друга. Потом перестали пытаться убить друг друга и... Мадара хмыкнул. Ну да. Где-то между всем этим крайне важный артефакт, способный, возможно, ломать само время, оказался на полу. И разбился.
- Мы слишком увлеклись друг другом.
Он произнес это совершенно спокойно. Ни капли смущения. Скорее констатируя причину повреждения важнейшего объекта исследования.
- Хотя, с другой стороны, если для активации ему нужен был целый сосуд, то теперь хотя бы случайно не сработает.
Мысль была успокаивающей ровно первые несколько секунд. Потом появилась другая. Он нахмурился.
- Если печать вообще была привязана к фигурке.
Предмет мог быть только носителем. Метка могла существовать отдельно. Мадара знал достаточно о фуиндзюцу, чтобы не делать глупый вывод, будто разбитая деревяшка автоматически уничтожила эффект. Некоторые печати после разрушения носителя исчезали. Некоторые активировались. Некоторые переходили на ближайший подходящий объект. Некоторые вообще оставались существовать как остаточная структура чакры. Он поднялся. Теперь уже без прежней ленивой утренней расслабленности.
Мадара даже не дождался какого-либо особенного ответа, просто начал осматривать Ламиноко так, как осматривал бы шиноби после попадания под неизвестную технику, его Шаринган активировался и горел привычно ярко. Шея. Ключицы. Руки. Запястья. Без всякой двусмысленности, хотя вчера он точно так же внимательно рассматривал ее совершенно по другой причине.
Места, где чаще всего оставались видимые метки после фуин. Ничего. По крайней мере очевидного. Он перехватил ее правую руку, повернул ладонью вверх. Посмотрел на внутреннюю сторону запястья. Следы вчерашних травм. Но никаких символов. Мадара провел пальцем вдоль кожи рядом с металлом. Потом взял другую руку. То же самое. Мадара прищурился.
- Чисто.
Никаких новых знаков. Никаких тонких линий чакры, которые можно было заметить обычным зрением. Шаринган погас почти сразу. Чакра текла нормально. Никаких явных провалов. Никакой чужой структуры, которая сразу бросалась бы в глаза. Это было одновременно хорошо и плохо. Хорошо - потому что в ней, похоже, не сидела огромная светящаяся печать, готовая в любой момент выбросить обоих в другое столетие. Плохо - потому что отсутствие видимого следа вообще ничего не доказывало. Он отпустил ее окончательно и вернулся к столу, уже прокручивая варианты.
- Важен ключ.
Время? Место? Какой-то… момент в жизни?.. Его жизни? Его кровь? Учихи… Теперь его взгляд стал особенно сосредоточенным. В чем было дело и как это работало… и кто этого добился.
- Наш клан. Или я. Или… Коноха.
Он некоторое время молчал, морщаясь. Он потер лоб снова. Может быть, кто-то хотел, чтобы Ламиноко убила его? В стиле Тобирамы, наверное.
- Хотя если какой-то ублюдок через шестьдесят лет создал технику исключительно для того, чтобы бросать мне в дом женщин, вопросов у меня станет еще больше.
Мадара уже подозревал, что какая-то часть истории активации ему все еще не рассказана. Слишком уж ловко Ламиноко ушла от вопроса о том, что именно делала перед перемещением.
- Ладно. Нужно собрать все части статуэтки вместе и проверить их. Не будем уничтожать пока.
Мадара заставил себя усмехнуться менее кровожадно.
- И тебе придется сжиться с нашим кланом и Конохой.
Он некоторое время молчал и думал. Снова задумался о времени. О моменте. О полиции Конохи, о которой, оказывается Сенджу уже думал. И о месте их клана… здесь.

Подпись автора

Вражда неизбежно несет страх и боль обоим сторонам.

Веселья становилось все меньше. Вчера фигурка выглядела иначе. Даже без особого внимания было заметно, что в ней присутствует какая-то остаточная активность. Не техника в привычном понимании, не постоянно поддерживаемая печать, но что-то вроде внутреннего напряжения чакры. Как натянутая тетива, которую уже приготовили, но еще не отпустили. Теперь ничего подобного почти не ощущалось. Мадара подался вперед уже с активированным снова Шаринганом. Видимо, можно было и не гасить.
Сначала он изучил линию раскола. Крыло отломилось достаточно неудачно - прямо через несколько тонких элементов вязи. На обычной печати подобного повреждения хватило бы, чтобы полностью разрушить работу техники. Но это была не обычная печать. Слишком много мелких символов. Слишком много повторяющихся узлов, которые на первый взгляд вообще не имели смысла.
Мадара перевел взгляд на камни, заменявшие глаза птицы. Вчера они были насыщеннее. Теперь почти мертвые. Он поднес фигурку ближе, рассматривая их шаринганом. Мадара ногтем осторожно провел вдоль оправы одного из них, не касаясь самой линии печати. Камень мог служить резервуаром чакры. Или ключом. Или вообще двумя разными вещами одновременно.
Мадара положил ворона на стол и потянул к себе блокнот. Ламиноко переписала действительно много. Не хаотичные отдельные знаки, а целые участки структуры. Несколько больших связок, внутренние узлы, повторяющиеся цепочки, отдельные символы, которые она, судя по всему, не смогла сразу идентифицировать и поэтому просто скопировала максимально точно.
Он листал медленно. С каждой страницей хмурился сильнее. Мадара повернул блокнот немного боком, будто угол каким-то образом мог заставить плоскую бумагу раскрыть пространственную структуру. Он ткнул пальцем в один участок.
- Это не один слой. Вот здесь линия проходит под этой. А здесь, судя по изгибу, наоборот должна быть сверху.
То есть печать была многослойной. Не просто символы, нанесенные на поверхность. Структура могла буквально существовать внутри предмета на нескольких уровнях, соединяясь между собой через чакру. Мадара откинулся назад и вернул и блокнот, и фигурку. Он ничего не понимал.
- Мерзость.
Он любил сложные техники ровно до того момента, пока их сложность не начинала мешать ему немедленно понять принцип работы.
- Кто бы это ни сделал, он хорошо понимал фуиндзюцу. Возможно, лучше всех, кто живет в нашем времени. Не понимаю практически ничего, и вряд ли многие нынешние Узумаки поймут.
Ему не нравилось это произносить, но отрицать очевидное еще глупее. Будущее. Ламиноко уже показала достаточно техник, чтобы стало очевидно: за шесть десятилетий ниндзюцу не просто станет разнообразнее. Его начнут систематизировать. Исследовать. Комбинировать вещи, которые сейчас существовали отдельными школами и клановыми секретами.
Белый ублюдок уже сейчас разбирал техники так, словно хотел однажды разложить само ниндзюцу на отдельные детали и собрать обратно удобнее. Если проживет достаточно долго...
Ламиноко все еще стояла рядом со скрещенными руками и выражением человека, которому весь окружающий мир сегодня особенно мешал существовать. Мадара посмотрел на камни в глазах фигурки. Если они действительно были накопителями, остаточного заряда могло хватить хотя бы на частичную активацию. А что значит "частичная активация" техники перемещения во времени, он узнавать на себе не хотел. Возможно, половина человека окажется через шестьдесят лет.
Отличный способ провести утро.
Им нужен был специалист. Человек, который понимает фуиндзюцу лучше него. Но он пока не озвучивал это. Ламиноко, вероятно сама была в курсе… Она понимала, что делает. Мито была не глупа, так что от вопросов их не отделаться. Тобирама тоже мог помочь. И это нравилось Мадаре еще меньше.
Белый Демон после одного взгляда на структуру наверняка забудет есть и спать, пока не разберет ее до основания. А потом еще решит повторить.
- Ламиноко.
Теперь в голосе появилось почти ленивое предупреждение.
- Скажи мне, что ты не вливала чакру в неизвестную печать, назначения которой не знала.

Подпись автора

Вражда неизбежно несет страх и боль обоим сторонам.