Его утро принадлежит Конан, также как на самом деле должно принадлежать любое его утро, но сегодня по крайней мере он улыбается ей искренне. Он приносит ей завтрак в постель вместе со свежими цветами - это часть подарка, эти цветы пахнут так одуряюще сладко, что у него кружится голова. В оранжерее все цветет, она усыпана белыми цветами как храм. Оранжерея похожа на уголок рая, солнечный свет преломляется через купол и заливает все, в воздухе летают бабочки. Он остановил дождь как только проснулся, и небо сегодня голубое и яркое, а вечером Амегакуре на закате будет усыпана яркими огнями. Его хватает на то, чтобы помочь Конан переодеться в домашнее и выскользнуть из ее объятия, повести как раз в эту самую оранжерею - как раз там раскрывается еще больше цветов. Вечером тут будет пахнуть жасмином, его лозами увиты все проходы. Он надевает Конан на палец кольцо - на указательный, такое же светлое как и все, что окружает ее сегодня, как и то, что он испытывает. Он целует ее в лоб, накидывает ей на плечи плащ и желает ей отдохнуть. Он не может пойти с ней - не потому что занят, хоть именно этим он и оговаривается. Но дело в ином - он не в силах больше держать лицо, и это традиция - оплакивать того, кого нет с ними, не вместе. И он может, благо, отговориться запечатыванием, с которого как раз отпускает Конан пораньше, и значит оно будет немного дольше. Хатаке он предупредил, что не придет сегодня – и значит до вечера он наскребет в себе сил на то, чтобы обнимать ее, радоваться и даже разделить с ней праздничный торт – его, кстати, нужно будет забрать, сделать такое ему не под силу.
И значит, что у него есть практически весь день, чтобы закончить с делами… и не только. Он и занимает себя ими – проследить, чтобы Итачи убрался подальше, побыть с Ламиноко… С Ламиноко все оказалось легче. В смысле, отвлечься от своих проблем и своей боли на ее боль – и благо его не настолько грызло, когда он видел, что ей плохо. Но Обито так и не появился…
И, кажется, пора было признать правду – он вряд ли…
Нагато не хотел думать об этом, но все равно думал. Он уже лишился Яхико, сделал это собственной рукой, и теперь он… Он сделал это сам. Он сделал это сам, Обито хотел этого. И также как хотел Яхико. Ни один из них не хотел умереть, но оба они выбрали смерть. Нагато понял, что давит на собственные бинты так, чтобы под ними проступила кровь, чувствует боль – но алым белое не окрашивается. Ему бы хотелось.
Скоро полетят фонарики, скоро он должен будет прийти к Конан и говорить с ней так, будто ничего не случилось, потому что никто не должен знать. Никто не должен знать, что он едва ли ощущает крошку чакры…
Не ощущает.
Он не ощущает, она пропала.
Либо связь прервалась, либо Обито использовал пространственную технику, либо чакры просто нет… а чакры нет у мертвецов… Он же мог просто упасть от чакроистощения, верно?...
Или…
Он сосредотачивается на связи – другой, с Конан. Извиняется и говорит, что по горло в учишьих делах и просит у нее прощения самым живым тоном на который способен. После этого он глухо и тихо воет, рухнув на колени. Это его вина. Кровь на его руках. Жизнь, которую он обязан был защитить. Жизнь, которую он вновь отнял.
Так уже было. Так уже было – и под всей виной, ужасом, болью – есть еще кое-что. Он не справится один. Он не сможет. Он не справился тогда, и уж тем более не справится сейчас. Все бессмысленно.
Он не сможет один.
И это значит…
Да.
Нагато ощущает ледяное спокойствие и знание – ровно то, что ощущал и раньше, после того как оказался в одиночестве. После того как мертвый Яхико рухнул в его руки он ощущал иное, но тогда, когда он нес его тело, глуша боль чакрой – тогда он ощущал его погасшую жизнь. Не видел ни жизни, ни чакры.
Сейчас все, что у него есть – ощущение погасшего огня. Он даже не знает, где его тело. Он даже не сможет его найти…
Но это неважно. Нагато заставляет себя встать, двигается абсолютно машинально, и потом он идет к шкафу. Свечи. Благовония. Цветы. Он срезал их сегодня совсем для другого, но… он извиняется перед ним. После смерти он ему ответит и за это.
Нагато ловит себя на том, что не подобает ему в обычной одежде делать это – да, он и забыл… Старое траурное кимоно ему почти впору – оно было не для этого измученного тела, но… сойдет. Он запахивается туже, гасит огни в комнате и занимается – низкий стол у окна. Он даже не знает, что подойдет для подношений… Но Обито ведь Учиха? Можно сообразить, наверное… Он зажигает свечи, ставит благовония и думает о том, кто проведет этот ритуал для него. Цветы – яркие, пестрые, Яхико любил бы их… Нагато оставляет только красные, алые будто кровь. Будто шаринган. И белые.  Другие он возвращает в вазу и убирает ее. Прости, мой дорогой названный брат, но сегодня я не с тобой – мысленно извиняется он перед Яхико.
Тут в пору бы спросить Какаши, но теперь Нагато понятия не имеет как смотреть ему в глаза. Как сказать ему правду. Как сказать ему хоть что-то. А сказать придется – глаз Хатаке это единственный ключ к Обито теперь. Мертвому… но Нагато понадобится его тело.
Это сухой расчет – сделать такое на расстоянии он сможет, но это его убьет с большей вероятностью. Впрочем, смерть не страшит его. Уже нет.
Импровизированный алтарь выглядит пустовато, Нагато наливает в отеко саке и ставит бутылочку на него. Но вряд ли это подношение Обито очень порадует. Что тогда?.. Нагато идет на кухню и задумчиво касается банки с матчей. Нет, он не замечен в любви к такому тоже… Ладно. Сладкое? По крайней мере, закуска саке. Это все слишком традиционное и в этом мало личного, но между ними тоже… мало. Они чужие люди друг другу – но это такая ложь, что даже смешно. Нагато долго возится с данго – первую партию он портит, но вторая выходит отлично. Он выкладывает угощение на алтарь, когда в небо летят первые фонари. Он почти уверен, что большинство пожеланий об одном – просьбы, чтобы близкие вернулись домой. Война надвигается на его страну, и он тому виной. Но ему нет дела до крови на руках – единственную он видит, и она принадлежит тому человеку, который сам решил умереть от его руки.
Двум таким людям.
Он складывает ладони перед алтарем, но молиться глупо – да и кому? Боги не молятся. Боги выполняют чужие мечты. Бог из него… дерьмовый. Он берет отеко, делает глоток – потому что мертвый не сможет. Горечь жжет язык, но слезы жгут сильнее – но они не проливаются. Кого он поминает – его или себя? Хороший вопрос.
Внезапно в восприятии вспыхивает знакомая искра и Нагато разворачивается, не веря. Это очень хорошая галлюцинация, так ведь?

Подпись автора

Вражда неизбежно несет страх и боль обоим сторонам.