Каждый год – дерьмовее предыдущего.
Внутри клокочет боль, злость и непонимание, бурлит таким коктейлем, что скручивает внутренности – похлеще чем после любого отравления. Я почти перестала плакать, на замену слезам пришло это чувство, омерзительное донельзя. Рефлекторно, даже не думаю, толкаю дверь в операционную и тут же встаю каменной статуей, широко раскрыв глаза. Зрачки метались бы по углам, но просто застыли, отражая в себе облик Джирайи – распластанного на операционном столе, с разрезаной грудной клеткой, что отсюда кажется ничем иным, как кровавым месивом. Вокруг хирурги, заляпанные каплями крови от медицинской маски до пояса. Запах железный и тяжелый.
Я пытаюсь сглотнуть и вздохнуть – хоть что-нибудь – пячусь назад, врезаюсь в дверь, благо открывается в обе стороны, и выпадаю из операционной. Спина продавливает стену в коридоре, пока я пытаюсь удержать свое тяжеленное тело на подкошенных ногах. Меня обступают медсестры и одна из помощниц хирурга.
– Я не могу, – говорю, но губы, кажется и не двигаются.
Я расталкиваю их, пробиваюсь в ближайшую уборную и сблевываю перед унизатом, падая на колени. Мокрые от вспотевшей головы волосы закрывают обзор. Я чувствую, как я плачу, но не слезинки не выходит – только пот струится со лба и попадает на потрескавшиеся губы. Беспомощность хуже любой эмоции, отвратительная, как смрад, бьющий в нос. Нос разложило – лучше чувствовать это, чем запах крови.
Мне хочется умереть прямо сейчас. Пожалуйста.
Я еще даже не знала, насколько сроднюсь с этим чувством. С желанием, чтобы все закончилось, чтобы я перестала быть: слабой, бесполезной, отвратительной самой себе. Оказывается, тому есть и будет не одна сотня причин – я буду находить их все глубже и глубже, а там, где не найдется, придумаю свои собственные. Я еще не знала, что сегодня судьба, издевательски, а может и предупредительно, дает мне знак – смотри, что тебя ждет. Каким-то образом я вынесла это после смерти Наваки, после смерти Дана, но боль, оказывается, никуда не уходила, как и страх – они теплились и расцветали внутри, питаемые моей слабостью, чтобы стать плющом и оплести окончательно.
Ублюдок.
Он не пытался спасти меня, не хотел даже пытаться искоренить мою боль, наоборот – Орочимару был одним из садовников, что растил этот ядовитый корень. Он хотел убить Джирайю быстро, эффективно, чтобы не мучался, чтобы "по кодексу"; убил бы и меня.
Знала я блядские кодексы, наизусть и до строчки; участвовала в написании некоторых и сама. Есть вещи важнее того, что в них написаны. В любом правиле есть исключения. В любой статистике аномалии. В любой практике – ошибки. Кому как не мне, работая с тысячими пациентов, историй болезни и операций, знать это лучше других. Это всегда отличало хороших медиков от плохих; если ты не готова испробовать все, чтобы спасти жизнь – нечего и начинать. Я не сдавалась, исчерпывая все доступные и привычные методы, изобретая новые, когда все другие средства не помогали – и это отличало меня.
Готова ли я сдаться сейчас? Какого черта ты сдался тогда, мразь?
Чем больше времени проходило, чем больше он сам говорил об этом – тем больше я неосознанно перекладывала на Орочимару вину за случившееся. Так, словно бы он хотел, чтобы я ненавидела его за это решение, словно хотел, чтобы я чувстовала боль каждый раз, когда смотрю на его спокойное, отрешенное лицо. Сейчас испытывала ее особенно остро, продавливая коленями потрескавшуюся плитку. Снова воспылав гневом я почуствовала облегчение, страх отступал, возвращался в объятия тьмы, наблюдая за мной изподтишка. Я поднимаюсь на ноги, плещу себе на лицо водой, выхожу в коридор. Свет ламп бьет в лицо, кажется, что я просидела на полу вечность, но на деле прошли считанные минуты.
– Докладывайте. Показания приборов, подробности состояния, – они смотрела на меня обеспокоенно и непонимающе. – Сейчас же!
Я больше не могла зайти в операционную. Но я села у входа и руководила операцией вслепую – раздавала указания, принимала информацию, записывала, снова приказывала, пока персонал метался туда-сюда через дверь. Когда понадобилось, то начала передавать им чакру. Никто не посмел сказать и слова. Не знаю сколько прошло времени, пока я не услышала это:
– Состояние стабилизируется, пульс приходит в норму, – с победой в голове доложила асситентка.
Он справится...
Но не я.
Джирайя шел на поправку, по крайней мере, его жизни больше ничего не угрожало. Я же совсем перестала ощущать связь с реальностью. Работать больше почти не могла, тренироваться тоже. Я начинала день с рюмки, и порой не знала, когда наступает предыдущий; и где именно. Никто не мог остановить меня или повлиять. Джирайя оставался в госпитале, Орочимару... Серьезно? Каждый раз думая о нем снова накатывало, становилось еще хуже, еще тошнее, поэтому я делала все, чтобы вытеснить облик товарища (бывшего?) из воспаленной алкоголем головы. И тем не менее, зерна сомнений, что он насаждал своим непрошенным мнением, находили все больше отклика. Он говорил, что я слишком чувствительна, и что мир не создан для такой, как я – мои принципы абсурдны, моя эмпатия и гуманизм сыграют со мной злую шутку. Не было больше никаких принципов. Я все чаще перестала понимать, кто я – для самой себя и для окружающих.
Деревня – некогда родная, за которую я сражалась, за которую умерли Дан и Наваки – теперь все чаще становилась моей темницей. Хорошо хоть в ней все еще оставалось сакэ и игорные дома. Правда, владельцы заведений, будь они прокляты, тоже решили усугубить ситуацию – с некоторых пор меня переставали пускать в заведения, как только мой долг превышал определенную сумму. Все больше игорных домов закрывали передо мной двери, кто-то говорил, кажется, что сам сенсей принял в этом участие.
Ему то, блять, какое дело?!
В Конохе и домов-то было, по пальцам одной руки пересчитать. И кажется меня в этот раз пустили в последний из списка – самый прокуренный и загаженный, но разница уже давно утратила смысл. Кошель грел карман, а сакэ душу; во мне уже столько, что все лица похожи друг на дружку. Они хотя бы улыбаются. Хотя бы здесь меня рады видеть! Да какая... Разница... Сейчас посмотрим, кто будет улыбаться в конце, старые прохиндеи.
– Какая честь сыграть с вами, Цунаде-сама, – давит усмешку один из них. – Еще одна бутылка за мой счет.
Я опрокидываю в себя рюмку, проигрываю, снова опрокидываю, разбрасываясь фишками и не считая их. Я знала, что должна выиграть, вот сейчас! Не могла не выиграть, вселенная обязательно захочет, чтобы я выиграла – чтобы снова продолжила играть. А я... Обману ее! Заберу выигрыш, раздам долги, и вообще...
– Чушь! Это гр-а-абеж! – сокрушаюсь я за столом уже в цатый раз, глаза стеклянные от азарта, и конечно не от спиртного. – Раздавай по-п п-новой!
– Что вы, Цунаде-сама, все прозрачно честно, – лепечет другой.
– Знаете, такая шикарная женщина как вы... – моего колена касается горячая сухая ладонь. – Бесценна. Я бы мог отдать вам все свои фишки, даже не думая... Всего лишь за один поцелуй.
Я смотрю на покосившуюся стопку фишек у мужика, и сравниваю со своими... Двумя. Остальные косятся на храбреца, а я думаю только о том, что если не разживусь этими фишками, то вылечу из-за стола – а следом из казино. Я же говорила! Самая вселенная дает мне шанс. Нет, конечно, я совершенно отдавала отчет в своих действиях, полностью себя контролировала, но возможность отыграться есть возможность отыграться... Я все равно забуду эту наглую харю, как только встану из-за стола победительницей.
– Все да-а-а-а... Вседоединой! – говорю я, прежде чем добавить. –
– Вон.
До боли знакомый, сиплый и холодный голос, оказался на удивление твердым, а судя по лицам напротив, кажется, даже устрашающим. Я обернулась полубоком, скривив лицо в непонимании сменяемом недовольством сменяемом отрицанием сменяемом отвращением.
– А эт ещё че за хрен...
– Ну прямсязыкаснял, – мрачно промямлила. – П-полностью... Согласна! Охрана! П-постороннийвпомеще... ни-и-и-и...
Всем плевать. Он использует гендзюцу, на недовольных харях рисуется ужас, такой, что мне даже почему-то становится смешно – ик – я выдавливаю этот смешок. Орочимару ставит меня на ноги, но они не держат, я пытаюсь сесть (опасть), потом вырваться (слабо), потом повисаю на нем (от безысходности).
– Нахерты... Приперся сюда-а?! Сам ди вон! Пустименя!
Хотя я уже сама держалась, чтобы не упасть, просто не понимала этого. Взгляд снова выцепил горки фишек и я потянула к ним руку – непонятно зачем. Я победительница, получается? Чушь какая-то... Я хотела оттолкнуть Орочимару, а после – ударить. Впечатать в ближайшую стену, будь он неладен. Сжала кулаки, костяшки так и чесались; но сил совершенно не было, ватное тело не слушалось ничерта.
– Выход... Там!
Я показываю пальцем, не стараясь, прямо в стену перед нами.
Отредактировано Senju Tsunade (2025-12-17 16:37:36)
- Подпись автора
Дневники Принцессы
Встреча с Каге | Потерянная | Экзамен
Мастеринг и масочки
Кири
