Долгая дорога с севера на юг, туфли вгрызаются в брусчатку, в примятую траву, наконец в грязную, дождливую землю. Я не считаю дней, и не знаю, куда мы идем – туда, где не настигнет вчера, и лучше, чтобы не случилось и завтра. Это продолжается до тех пор, пока идти становится невыносимо, как, впрочем,  и не идти; погода, к тому же, портится до ужаса. Дороги размывает и я все чаще начинаю чихать, ощущать колкий озноб, закрадывающийся за ворот серого, невзрачного плаща.

– Как хочешь. Убедила, – бросаю я мрачно после долгого молчания, когда мы уже второй день плутаем по стране Дождя, оправдывающую свое название. – Остановимся где-нибудь на пару дней.

Шизуне уже не раз напоминала о том, что в стране неспокойно, и своим поведением я и вовсе загоняла ее в тупик, заставляя в очередной раз решать проблему – она явно с одной стороны хотела как можно быстрее пересечь границу (в обратную сторону?), и при этом передохнуть и привести в порядок как себя, так и меня, осмелюсь... Предположить. Потащила на свою голову. И последнее время терпеть ее становилось все невыносимее. Я могла постоять за себя, сама принимать решения, и меня искренне раздражало желание совать нос не в свое дело.

– Понятия не имею где, – я смотрела себе под ноги пустым взглядом. – Мне без разницы.

Мы набрели на полузаброшенный поселок на окраине с Амегакуре. Большая часть населения бежала. Лишь из пары ветхих домов, похожих на скошенные сарайчики, струился вверх слабый дымок. Шизуне поспешила искать пристанище, а я просто уселась на какие-то полуотсыревшие коробки. Из открывшейся двери я видела, как свет подчеркивает заплывшее усталостью, сухое лицо старика. Видно, слишком немощного, чтобы покинуть дом, даже когда грозит опасность. Моросил слабый, противный дождь, и пока ученица нашла себе занятие, я вытащила из скромной поклажи бутылек, разбалтывая сакэ по стенкам, откупоривая пробочку и заливая в себя тут же, украдкой, но жадно. Спиртное разливалось по груди, ненадолго даря ощущение тепла. С другой стороны – и холода я не чувствовала, пускай и подрагивала раз на раз. Тело, кажется, влекло существование отдельно от меня, его проблемы меня не волновали, как, впрочем, и наоборот – до поры до времени.

Шизуне спешила назад, махнув рукой, и я тут поспешно затолкала бутылек обратно.

– Я с этим стариком в одном доме спать не буду, – говорю почему-то, но на деле меня же это совершенно не волнует.

Оказывается, что и не придется – Шизуне сообщила, что один из домов покинут совсем недавно, и вряд ли хозяева решат вернуться. Я плетусь за ней, смотря на мебель и пожитки, что остались у порога, будто поклажу эту бросили в последний момент, слишком старую и обременительную, чтобы тащить с собой. Я потрогала грязное покрывало, висящее на заборе; если бы Шизуне оставила меня здесь также, я бы и глазом не повела. Мы отперли засов с дверцы, дом, пусть и опустел от вещей, грязноватый, все еще сохранял за собой ощущение недавнего присутствия в нем жильцов и призраков тепла, оставшихся где-то в маленькой печке, набитой золой. Просторная жилая комната, маленькая гостиная, и обеденная – еще меньше. Я бросаю сумку на холодный пол. По крайней мере здесь было сухо. Я громко чихаю, чувствуя, что носоглотку режет сильнее прежнего, падаю в ободранное кресло, пока Шизуне снует туда-сюда и пытается привести наше будущее пристанище в порядок. Пока она занята, снова достаю припрятанную спасительную бутыль, и к моменту, когда вижу ее снова, уже успеваю выпить почти все. Она глядит на меня долго, болезненно и укорительно, даже требовательно может быть.

– Перестань смотреть на меня так, – я повела обнаженными плечами. Плащ валялся на полу, а я осталась в плотной тунике, но без рукавов. – Меня знобит. Мне надо прийти в себя. Отвлечься. Начнешь делать мне мозги опять – ничем хорошим это не закончится.

Мы все чаще ругались, и все чаще молчали при друг друге. Я тому причина, и сказать даже больше – я всеми силами пыталась вынудить Шизуне бросить меня одну. Не ради себя, а ради нее. Я дала ей все, что могла дать. Наше путешествие давно затянулось, в нем не было ни цели, ни смысла, только способ перематывать дни. О том, чтобы возвращаться в деревню я даже не думала, и проводя время со мной, она лишала себя нормальной жизни. Она могла строить карьеру, заниматься своим будущим, помогать Конохе, если того хотела; что угодно будет правильнее, чем гнить со мной на задворках мира. Прежде я пыталась донести это до нее спокойно и обстоятельно, тратя на то последние силы... Когда я поняла, что это не работает, то перешла на другие методы. Я выводила ее, возникала, перекладывала ответственность, вела себя как последняя неблагодарная сука, лишь бы до "ученицы" дошло умом, что я не стою ее заботы.

А потом я плакала.

..Когда у меня заканчивались силы и на это скотское – во благо, как я думала – поведение. Заканчивались силы терпеть, похмелье отпускало, или же просто накатывало тоской, и чувством вины, да не только за это, а за все прочее, предыдущее и будущее. Стоило мне вспомнить Дана, и жить становилось невыносимо – уже давно не из-за факта его смерти, а из-за того, во что я превратилась; как издевалась над наследием его светлой любви ко мне. Когда я впервые провела ночь с мужчиной после смерти Дана, то искалечила его, а после пыталась искалечить и себя. Узнав об этом, Шизуне должна была возненавидеть меня, но вместого этого только я ненавидела ее за то, что она меня прощала. Я знала что предаю их всех, снова и снова по кругу – живых и погибших. Алкоголь, помноженный на раздражение и отрешенность, помогал хоть как-то.

Навзрыд, иногда прямо ей в плечо.

После таких моментов наступало затишье – выплеснув хотя бы часть своей боли, виноватая, я пыталась загладить свою вину перед ней. Перестать пить. Сделать что-то хорошее или полезное. Приготовить завтрак самой или даже найти работу где-нибудь. Хватало меня не на долго, хотя как везло, но все дальше мы (я) катились по накатанной ко дну. Мы ушли из страны водопадов после того, как в один из таких "светлых" периодов, когда ничего не предвещало, я приготовила ей ужин, помогла с какими-то бумажками, заговорила приятной беседой... А когда она уснула, то отправилась на пустой пляж, чтобы зайти в воду и никогда больше не выйти. Я хотела поступить правильно. Ей не стоило находить меня там.

Подпись автора

---

Дневники Принцессы
Встреча с Каге | Потерянная | Экзамен
Мастеринг и масочки
Кири

– Я не беспокоюсь, – говорю. – Мне все-ра-вно.

Украдкой прикладываясь к бутылке, пока в ней еще остается спиртное, я то смотрю за Шизуне, то отвожу взгляд – на стенку или к окну, за сим льется дождь, то усиливаясь, то ослабевая, раздражая своей неоднозначной монотонностью. Постепенно я чувствовала себя ему подобной, слабой, опадая в грязную землю, собирая мысли по капле – тц-тц-тц; влажной от пота и хмельной пелены в глазах – они стеклянные и болезненные... Она разводит огонь, озноб растворяется дрожью пальцев с облезшим красным лаком, подогревая не только помещение, но и слабость опьянения внутри, ползущую по рукам и вытянутым ногам, вязкое и такое привычное. Моя личная анестезия.

Плед ложится сверху, мягкий, теплый, но уюта во мне не вызывает, я слишком подавлена, чтобы воспринимать его как эмоцию. Я как будто совсем не здесь, мне просто приходится смотреть эти сцены друг за дружкой – наблюдателем, бунтаркой пускай, что пытается кричать, не имея рта, или когда крики эти превращаются в букву, падая с губ немым упреком, сонной лощиной, приставучим кошмаром безо всякой толики осязаемого ужаса. Ты видишь картинку и пробуждаясь не можешь понять, почему хочется стереть себе память, почему голова тяжелым свинцом ощущается как чужое и ненужное, почему есть я, почему я есть, и почему я.

Но плед я не сбрасываю, не противлюсь. Пока еще.

– Какого хрена чай кончился? – вопрошаю ее недовольно. Добавляю тише, неожиданно искренне даже для себя. – Не уходи никуда...

Она хлопочет прямо у кресла, слишком близко, что любая эмоция, сколь не набрасывай на себя маски, сколь не плюйся ядом, не останется не замеченной, может станется быть даже разгаданной. Я разжимаю пальцы на опустевшей бутылке, она падает на пол, но стекло плотное, не разбивается, лишь гулкий стук угрожающе проносится по комнате, будто нарочито отвлекая Шизуне от заботы. Но ее это совсем не останавливает. Настроение Шизуне полярно обратное ее должному, и это смущает, загоняет меня в тупик – она даже не делает замечаний относительно алкоголя. Не раздражает, не провоцирует, как спасительная мягкая опора встречает каждую колкую фразу и недовольство, сглаживая и сводя на нет мое депрессивное недовольство. Опять, снова все усложняет. Невыносимо. Знакомая ладонь ложится на мой лоб, закрывает собой ромб печати, прилипает капельками испарин. Мои веки опускаются ненадолго. Такая холодная, такая приятная...

– Я в порядке, мать твою! – язвительные нотки звонко рассекают тишину, мотнув головой в сторону, я сбрасываю ее ладонь. – Не трогай меня!

Я хватаюсь за ее руку, желая оттолкнуть с подлокотника, не давать ей приближаться. К этому моменту близится дискомфорт от жара, скованное ощущение, точно тело медленно погружается в кокон, коченеет, но не от холода – от слабости и боли, совсем не физической даже. Если нервы передают болевые ощущения прямо в мозг, то мой мозг, напитанный спиртом, сейчас действовал от обратного, не желая обрабатывать ничего – отсылал сигнал за сигналом шумного мусора, путал эмоции, в узел завязывал окончания.

Но я не отпускаю ее руки и не отталкиваю, хотя вся моя интенция предрасполагала к тому. Я вцепляюсь в нее и держусь долго, явно вызывая смятение у Шизуне. Наверное, моя хватка даже болезненная, до тех пор, пока я не ослабляю ее до мягкой. Все тело расслабляется в упадке эмоциональном и физическом, плечи тяготой уходят назад, грузом хотя в полулежачее. Я тяну ее руку уже к себе, но не ко лбу, а к щеке, прижимаю ладонь крепко и неуверенно вместе с тем. Сухие, обветренные губы касаются основания ладони, на подъеме, откуда берет начало запястье. Я вдыхаю привычный мне запах ее кожи, ноздри тихо шумят.

– Прости, – говорю. – Я не хотела... Я правда в порядке. Завтра пройдет.

Подпись автора

---

Дневники Принцессы
Встреча с Каге | Потерянная | Экзамен
Мастеринг и масочки
Кири

Лжет. Не может ей быть не больно – я нет-нет, да вижу, как бледнеют красные полосы на ее запястье, напоминая о моей дерзости. Вдыхаю еще. Она пахнет теплом пламени, керосином, дорожными хлопотами, испариной, и отдаленными нотками женьшеня. Я видела, как Шизуне собирала его в дороге, а так и не выветрился до сих пор. Теперь ее запястье пахло и мною тоже: болезненной слабостью, парами спиртного, тяжестью мускуса. Каждая нить запаха сматывалась в клубок душка тем быстрее, чем дольше продолжалась близость, где одну от другой (нити?) не отделить уже. Или это ноздри заложило.

– Ф-ф-ф, – протяжное. Лицо ощущуает ее мягкие пальцы, поднимаю к ней подбородок так, будто она попросила меня посмотреть ей в глаза. – Теплый дом, правда? Быстро нагрелся. А по нему и не скажешь.

А может, все дело в лихорадочной температуре тела и разлитом внутри сакэ, налившим щеки румянцем и успокаивающим дрожь. А может, все дело в накидке и прикосновениях: моих к ней, ее ко мне. А может все сразу, слой за слоем, как само мое состояние – холод и озноб под вуалью липкого тепла, отрешенное раздражение под вуалью заботливого приступа. Ведь я даже не лгала ни ей, ни себе, все это оставалось частью меня, но только лишь хаос (и алкоголь) правил мной, каждым из состояний.

_{Светлые всполохи в темноте,
затмение на рассвете,
всегда неизвестность.}

Не найдешь никакой правды в глазах моих. Я отпустила наконец ее руку.

– Ты пахнешь дорогой, Шизуне, – говорю почти с укором и добавляю почти с усмешкой. – А от меня, боюсь, и вовсе несет, да?

Завела руку за спину, нащупала резинку, медленным движением потянула на себя, растрясывая копну немытых и сухих волос и вот еще один запах пытается пробиться сквозь заложенный нос. Они отрасли на порядок, ложились на плечи и на лопатки, кончики секлись и сохли. Я поднялась на ноги тяжело, взглядом остановила Шизуне, давая понять "не переживай, не развалюсь"; добралась до сумок, порывшись, выудила расческу. Ступая босыми ногами по половицам я чесала волосы грубо, с надрывом, даже не стараясь быть аккуратной с собою. Я вернулась в гостинную к Шизуне, подошла к ней сбоку, помедлила, потянулась и к ее волосам тоже, начиная расчесывать, но совсем иначе: бережно и аккуратно. Вот только это мне так казалось. А на деле наверняка то и дело дергала ей прядь за прядью.

– Видела старую бадью в комнате, а на улице дождевую бочку. Давай поищем какую-нибудь посудину, подогреем для ванной. Хорошо, Шизуне? – я поджимаю губы в подобии материнской улыбки.

Когда нам удалось найти старый казанчик и даже кастрюлю, я взяла и то, и другое, и пошла к двери. Стала обуваться, снова обрывая попытку Шизуне остановить меня.

– Я сама принесу, свежего воздуха глотну. Подготовь чистые вещи лучше, и мыльное, – сказала я, гремя посудой и заворачиваясь в плащ с капюшоном. – Ты первая.

Я вышла за дверь, прошмыгнула к бочке, стоящей с торца, наполняя обе тары и возвращаясь минутой позже, сбрасывая промокшую, непригодную для этой земли, обувь на невысоком каблуке, повесив плащ. Притащила наполненные казан и кастрюлю, водружая к огню. Около трескучего пламени пол особенно теплый, и я потерла одной ногой другую, обнимая себя за бок, чувствуя некоторую немоту во всем теле. Холодная свежесть на улице бодрила, тепло дома морило обратно.

– Может у нас какие свитки есть?.. – проговорила мысль вслух. – Но и так закипит скоро.

Пожав плечами, я посмотрела на Шизуне.

– А я искупаюсь после тебя.

Подпись автора

---

Дневники Принцессы
Встреча с Каге | Потерянная | Экзамен
Мастеринг и масочки
Кири

Подпись автора

---

Дневники Принцессы
Встреча с Каге | Потерянная | Экзамен
Мастеринг и масочки
Кири

Я не обращаю внимание на происходящее вокруг. Все это кажется таким неважным и незначимым, дождь и мои же недавние слезы размывает их силуэты в невнятную кашу. Три, четыре, пять что-ли... В руках у кого-то блестит оружие. Местный патруль? Слухи о войне в Аме отложились где-то на подкорке, в своем состоянии мне было так плевать на политическую и военную обстановку в мире. Я столь же хотела быть подальше от всего, сколько мне было безразлично, если окажусь в эпицентре катастрофы. Ноги сами несли меня к опасности и саморазрушению, напоминая, что я плохо справлялась своими руками. Слишком слабая для этого. Игнорируя сгущающиеся тени, я делаю попытку встать. Здоровый бугай подходит вплотную, усаживает обратно, толкая выставленной пятерней. Нога в массивном ботинке поднимается на скамью, трещат жалобные деревяшки.

– Ты еще кто такая, дамочка, а? – хмырь натягивает в ладони цепь, обвивающую его локоть и бицепс.

– Да не ... она! – вторит прокуренный голос. Не слышно нихрена.

– Куда собралась? У нас тут по улицам просто так не положено шататься, слыхала, а.  Деньги, драгоценности есть?

– Да это какая-то бомжиха упитая, посмотри на нее!

Деньги...

Я цепляюсь за эту мысль. За последние несколько месяцев я успела задолжать несколько десятков тысяч – все пропито и проиграно. Позорно мало только потому, что достать и проиграть больше не получилось. Шизуне не знает. Или знает. Но мои спонтанные желания бежать с места на места ведомы не одной лишь романтикой саморазрушения, но и банальной необходимостью удалиться подальше от долгов. "Неужели меня нашли... В этой богом забытой луже?" – губы дрожат в порыве горького сарказма. У всех должников, а уж тем более у некогда известных личностей, есть базовый инстинкт – притворись дурой и делай вид, что ничего не происходит. Тебя никто не зовет по имени. Вышла какая-то ошибка. Ошибка. Ошибка...

– Ты меня с кем-то путаешь, – говорю, не поднимая глаз. Грязные, мокрые: волосы закрывают лицо.

– Думаешь? – хрипит мужик.

Мясистые пальцы хватают за подбородок, разворачивают и поднимают мне голову. Хватка становится грубее, мерзкие, грязные ногти упираются в скулы, черные глаза рыскают по моему облику. Сейчас узнает. Чьи-нибудь мордовороты. Он перекатывает слюну во рту, играя желваками и сплевывает себе за плечо.

– А может ее того... И в хату... Вон какая баба... А, капитан? – подключается лихорадочный, мелочный, омерзительно похотливый голосок. Почему они всегда звучат именно так? – Похлеще бордельных девок будет. И опытная небось.

– Прочь. С моей. Дороги, – смотрю, как сужается его взгляд, пока чеканится каждая буква моих слов. – Ублюдки.

– Закрой пасть, шлюха.

Бугай замахивается другой рукой и выбивает мне такую пощечину, что голова, как йо-йо, вылетает из его же хватки. И прежде, чем происходящее доходит до мозга, мой кулак встречается с его животом. Ребра костяшек, напитанные слабой чакрой, впечатываются в тугой пресс мышц, продавливая огрубевшую кожу до внутренностей. Силы удара хватает, что здоровая туша подлетает в воздух и валится всем своим весом наземь. Отряд тут же группируется, занимает позиции. Еще у одного цепь, у другого дубина, еще короткая прямая катана.

– Прирежьте суку нахрен!

В висках стучит, кровью наливаются мышцы, поднимая тело на ноги. Один из шиноби складывает печати и волна грязи вырывается из под него в мою сторону, заставляя сосредоточить чакру в ногах. Перепрыгивая чужую технику, я обрушиваю вытянутую вверх ногу, пятой вниз. Грязно выполнено, медленно, но и противник слишком неряшлив, чтобы успеть увернуться – ошарашенную харю впечатывает в землю. Взмах цепью – жгучая сталь сечет под ребро – успевая схватить ее, обматываю вокруг запястья, тяну на себя что есть силы и сношу своим лбом его. Мое тело отшатывается, скользит в мокрой грязи, каблук обломился о череп неудачника.

"Капитан" оправляется от удара, командует взглядом и жестом, начиная второй раунд. Я то пытаюсь уклониться, то отбиваю взмахи цепей, свистящих как плети, пропуская один, второй, третий, они отпечатываются на моем теле. Изматывая, противники переходят к выполнению координированного тайдзюцу со своим оружием, используя клонов и обступая меня с двух сторон, создавая преграду из двух цепей, пропускающих чакру. Здоровая ментально и физически я бы закончила этот бой первым же небесным выпадом, расколов влажную землю до кратера; но вместо того раскосые глаза смотрели, как цепи обвиваются вокруг расцарапанных рук. Зафиксировав меня на месте, третий бросается вперед, направляя лезвие катаны прямо в грудь мою. Руки напрягаются и вздуваются от сжимающих их цепей до боли, до низкого, отчаянного рыка. Кое-как выправляя потоки чакры я дернула руки и успела. Успела схватится прямо за лезвие, полностью остановив атаку голыми ладонями. Пальцы смыкались на чужом клинке, даже сквозь дождь слышится болезненное чавканье. Кровь густым ручьем потекла к ногам.

_{Chomp. Chomp. Chomp.}

Противника, не в силах вырвать собственный меч, что-то сразило в спину. Он падает навзничь, как и все они, пока неизвестный шиноби добивал каждого – грубо и лаконично. Мир не поблек, а наоборот, начал наполняться кислотными красками с привкусом железа во рту. Огромное яркое пятно заслонило правый глаз флюоресцентной вспышкой, отдаваясь в трепещущем ужасом мозгу. Я стояла, не в силах ни пошевелиться, ни сделать а-х.

– ... – из моей груди не вырывается должного вдоха.

– .. – ни единого шороха.

– .

Бездонная бездна грязной охры таращилась сквозь тебя.

– .

_{.кровь от крови, кровь-железо, паника с привкусом крови, красная боль, черная боль, бескрасная боль, тишина и шум, ужас на привязи, малая толика, большая, вязкая и густая, фонтаном из раны, из груди на руках и вне их до самого края, беги до края, пади слабая, поди слабая, вязь земная тянет ближе к нему, не спасешь, не знаешь, бесполезная, жалкая, бескрасная тварь, жалости в самое жало без шансов,}

_{цунаде.}

Я падаю ему на руку и слезы под зубодробильный стук омывают солеными водами отрешенное мое лицо. Размывают червивую землю, что струится у его ног радужными разводами. Мне казалось, я сворачиваюсь вокруг его руки, клубком вокруг него, сжимаясь до атомов, онемевшие пальцы не гнутся и мертвой хваткой держатся за его тело. Огромное сердце бьется так больно, что ударяется ему о бок, исторгая холодный пот, накачивающий вены.

_я?...

Подпись автора

---

Дневники Принцессы
Встреча с Каге | Потерянная | Экзамен
Мастеринг и масочки
Кири

Я не чувствую никакого тепла подхвативших меня рук – не почувствовала бы, даже существуй оно. Едва ли я чувствую собственное тело, если только мешком неподъемного свинца на таких же тяжелых, вздутых ногах. Самое отвратное в этом страхе то, что он прогрессировал, развивался и укреплялся постепенно, и я уже давно боялась не только крови – я боялась самого страха, победившего мою слабость. Деформирующего реальность до гротескных иллюзий ощущений. Страх был не только болезненный, страх был еще и до одури мерзким. Все, что происходило с моим телом становилось настолько глубо омерзительным, что сводилось до желания никогда-никогда-никогда более не испытывать все это снова. К моменту, когда до слуха добрался хруст черепиц, паническое пятно в глазах уже заполнило собой все пространство и сколько я не пыталась пошевелить головой, жмуриться, всматриваться, ничего из этого не давало эффекта.

– Ммм... Ммм... – стонала я в полубреду, слюнявя мужчине рукав.

Все недолгое передвижение, тепло дома, неразборчивые незнакомые голоса – все слеплено в нестройную какофонию ощущений без всякого соотношения с потерянным чувством времени. Прошло ли пять минут или пять часов я не могла сказать, да и не то чтобы пыталась. Страх настолько парализовал работу мозга, вызвав эмоциональный шок, что все переключилось на частное, телесное, а потом и вовсе реальность притупилась до примитивного существования. Я что-то видела чередой сновидческих образов: руки, тела, обесцвеченную кровь, счастливую улыбку любимого, омраченную стекающей каплей с уголка рта.

Потом образы начали меркнуть, а саднящая боль, реальная, и потому бесконечно приятная, возвращалась ко мне четкими ощущения. Сначала в ладонях, потом на ребрах, потом на бедре, потом в стопе, подвернутой из-за развалившегося каблука. Потом едкий лекарственный душок смешался с прогретым помещением и заставил меня хлюпать носом, ощущая как подтекает к губам влага. А потом я открыла глаза.

Смотрела на хлопочающего надо мной незнакомца, проверяющего бинты на груди. Раздел меня. Во рту пересохло, горечь от лекарства вязала язык как неспелый фрукт, я инстинктивно заплевала одними губами эту гадость, почти не ощущая собственной слюны.

– Неправильно, – прохрипела я с укорительной досадой в его сторону, с трудом проговаривая слова. – Закрытая травма повреждает подкожную клетчаку и мышцы, вследствии чего может образоваться гематома и крупные отеки. Охлаждение пораженной области приводит к сужению сосудов и позволяет замедлить развитие отечности –  только потом можно накладывать компрессионную повязку. Ты перетянул бинты.

Я повела плечами, пытаясь осознать свое тело и сделала попытку приподняться, закончившуюся болезненным придыхом. Покачала головой, повторила еще раз и таки оторвала лопатки от койки, принимая полусидячее положение. Взгляд опустился на себя, на скромное убранство незнакомого жилища. Нераспечатанной чакры кот наплакал, но я с трудом потянула руку к собственной груди, ладонь отдавалась глубокой, немеющей болью, практически не позволяя шевелить мышцами и фалангами. Кончик указательного пальца загорелся ровным, острым свечением чакры-скальпеля и хирургически точный разрез пересек три слоя бинтов, спадающих лоскутами к бедрам. Я отвела взгляд, не желая видеть саднящие красные следы и тут же сделала глубокий, широкий вздох, заметно вздымая обнаженные груди. На левой груди тоже отпечатался след цепи и я чувствовала как боль колола в самые железы. Техника скальпеля рассеялась, но тут же всю ладонь охватила уже чакра иного оттенка. Сначала зеленого, потом медленно блекнувшего, отражая создание пониженной температуры внутри лечебной техники, на ходу позволяя изменить ее привычную структуру. Я обвожу ладонью грудь, приподнимаю, слегка изгибаясь; упираю кончики пальцев под линию ребер. Бинты на руках сокращали эффективную область, но видеть раны под ними я даже близко была не готова – зато техника сама позволяла ускорить регенерацию в том числе и в них.

– Не обязательно быть иръенином, чтобы все это знать и сделать, – говорю я с надрывом. – Тебе повезло, что внутренние органы в порядке.

Я так отрешенно работала со своим телом, не стесняясь демонстрировать даже крупные, усеянные изломами морщинок напряжения соски, что никакой оговорки в моих словах не существовало, как могло показаться – именно "тебе". Когда первичное охлаждение и использование техники для слабого заживления прекратилось, я бросила взгляд на бинты.

– Переделывай, – требовательно попросила я, рука все еще лежала на груди, но не пряча ее, а придерживая для удобства. – Не так туго, как в прошлый раз.

Словно бы напоминая мне о моем положении ладони снова отозвались импульсом, отдающим аж до самого плеча.

– Пожалуйста.

Имея возможность получше рассмотреть мужчину, я встретилась с ним взглядом. За отдаленно знакомым, но таинственным узором глаз практически невозможно угадать эмоцию. Я изучала окружности на фиолетовых полях белков с пристальным интересом, не понимая природу странного знакомого ощущения где-то внутри. Отвлеклась, разглядывая россыпи пирсинга и приподнятые взъерошенные волосы, неподвластные даже дождю. Мои волосы тоже подсохли, а еще заметно спутались и казались неприятной светлой мочалкой, хотя выглядели лучше, чем я думала. Я сама не знала, почему вдруг повела себя так, возможно, испытанный стресс извел из организма изрядную долю кортизола; может сейчас все просто перестало иметь значение. Я даже сражения почти не запомнила; другую его часть сознание любезно вычеркнуло из головы. Даже не помнила, что там были именно цепи – только картина лезвия катаны в моих ладонях крепко отложилась. Но я думала не об этом.

Ни о чем не думала. И поэтому, в этом странном стечении обстоятельств, мне ненадолго, но было легко.

– Как тебя зовут? – прямо спросила я.

Подпись автора

---

Дневники Принцессы
Встреча с Каге | Потерянная | Экзамен
Мастеринг и масочки
Кири

Я чувствую, как бинты снова начинают оплетать под грудью и над нею тоже: стараюсь держать приподнятыми тяжелые округлости ладонями и дыханием. Я не смотрю на его работу, но поглядываю на лицо, держа голову приподнятой, слегка отклонив в сторону, противоположную ему. Подбородок задрала, подминая губы. Сама поза может показаться отстраненной, передавать дискомфорт, но язык тела и выражение лица ничуть не подтверждали этого.

– Перед этим нужно определить, какая именно перед тобой рана, – отвечаю на его вопрос, указывая, что и поставлен он неверно. – Закрытые и открытые, глубокие и поверхностные, термические или химические... В каждом случае своя методология первой помощи. Способность к анализу это первое и самое важное, чему должен выучиться медик. Невозможно оказать эффективную помощь, если диагноз поставлен неверно. Если у тебя нет подходящих инструментов, ты все еще можешь провести первичный осмотр, визуальный, контактный. Определи область поражения и глубину повреждений, степень опасности инфекционного заражения, процессы загноения, опухоли или гематомы. Травмы меняют цвет из-за стадии разрушения гемоглобина в излившейся под кожу... Крови. Красными они становятся сразу из-за свежей крови и воспаления, а синеют или даже чернеют через несколько часов, когда гемоглобин теряет кислород и распадается. Если пациент в сознании ты можешь опросить его о полученных травмах или ощущениях – но не всегда стоит доверять этой информации полностью. Если это ушиб: ты можешь аккуратно прощупать места повреждения, оценить реакцию, попробовать понять площадь, глубину, возникновение гематомы. Охлаждение, как я говорила, это важная часть первой помощи при закрытых ушибах, нельзя оказывать слишком большое давление при обработке. При открытых ранах должна быть быть произведена дезинфекция и эффективная остановка кровотечения.

Я говорила с небольшим трудом, но размеренно и спокойно. Мне не требовалось даже думать – все это настолько глубоко сидело в подкорке мозга после сотен проведенных лекций и написанных инструкций, что я могла забыть собственное имя, но не эти знания. Пьяная, больная, отчаянная, разбуди меня глубокой ночью или выведи из комы – я повторю все это без труда. В нашем маленьком личном экскурсе даже формат беседы был мне знаком: примерно так я обучала Шизуне. И все еще консультировала ее, когда та подрабатывала в местах нашего пребывания, в особо тяжелых случаях. Пускай я не могла проводить операции сама, но случаев, когда мои знания приходились незаменимы, все еще было достаточно. Я научила Шизуне многому, что знаю, но тут вставал вопрос опыта. Круглосуточные смены в госпитале и сотни раненых в полевом медицинском лагере на твоих глазах – такому лекции не научат.

– Теперь лучше, – заключая я, ощущая результат натяжения и подход. – Вижу, что опыт у тебя есть, но вот базовых знаний не хватает.

Я не думаю и не рассуждаю о политических первопричинах этого. Я уже давно не слушаю сплетни о военных переворотах и конфликтах внутри стран и деревень, тем более тех, что не относятся к моей родине. Я не хочу быть осознанной частью этого, но если стану случайно... То либо сбегу, либо найду там свою смерть. Это не особо важно. Мало что важно. Едва ли что-то...

Я слушаю, как он отвечает на мой вопрос. Представляется.

– Странное имя, – отвечаю, смакуя его мыслью и пожимаю плечами. Не доверяет мне, лжет наверное. – Можешь не отвечать, если не хочешь. Я понимаю.

У меня проблемы? Ты думаешь?..

У меня проблемы. Наверное. Проблемы отсутствия выпивки и денег, да, это точно. Все, что стоит за этими проблемами, все беды и тяготы, преследующие меня грозовыми тучами, порой поражая молниями: это уже вся моя суть. Я ничего не могу исправить в прошлом. Какой смысл думать о будущем? Будущее закончилось давно, после него ничего не осталось. В этом безразличном узорчатом взгляде – могла ли я отыскать товарища по несчастью, что знал бы, каково это? Вряд ли. Я потеряла двух самых дорогих людей в жизни, насмотрелась на смерть и ужас на две жизни вперед, заработала себе чертову фобию, выжигающую остатки нервов при удобном случае, лишивую меня возможность нормально работать.

– Не понимаю, о чем ты. Почему на меня напали? Почем мне знать, а? Найдется немало людей, что хотели бы моей смерти. Веселое путешествие? – в мою усмешку закрадывается горькая нотка. Я не собиралась делиться о своей фобии, делала вид, что и правда не очень понимаю. Плевать на безопасность – мне было стыдно.

– Я просто хотела найти выпивку в этой залитой дождем дыре. Мы остановились не так далеко... С моей ученицей. Надеюсь, ей не придет в голову искать меня. Я бы не хотела... Чтобы она нашла меня в таком виде. Я бы хотела побыть одна.

"Шизуне. Черт," – мои тонкие брови сошлись к основанию в болезненной мысли. "Точно, я бросила ее там. Обманула и воспользовалась ее доверием," – нет, нет, не хочется думать об этом. "Мне все равно. Пускай она наконец-то поймет, что ей стоило бы подумать о своей жизни, а не пытаться тащить на себе мою ношу."

И все же вина подбивала клинья, только стоило мне успокоиться, тугим комком стягивала внутренности. От них ли, или от небольшой температуры, меня снова охватил озноб. Я облизала сухие губы, пытаясь сглотнуть, горькая слюна на вкус отвратительна. Мурашки поднялись по плечам. Чувствуя накатившую вновь слабость, я отсела назад, облокотилась на стену. Шевелиться лишний раз так противно. Затылок уперся в твердую поверхность, голову чуть повернула в его сторону и смотрела прямо. Порой смещала фокус, пытаясь разобрать детали убранства. Покрасневшие глаза с лопнувшими капилярами устали и я закрыла их ненадолго.

– Где мы? – спрашиваю. – Это твой дом?

Подпись автора

---

Дневники Принцессы
Встреча с Каге | Потерянная | Экзамен
Мастеринг и масочки
Кири

Какой-то высокоранговый шиноби? Что он тут забыл тогда?..

Ничего не понятно, и в общем, не очень-то интересно. Не в моем состоянии – физическом и ментальном – пытаться разобраться в том, кто он такой, кем бы мог быть или хотел казаться. Спрашивая его имя я не надеялась его запомнить, и наверняка забуду позже. Последние годы я много чего забыла, и вряд ли дело только в пристрастии к алкоголю. Мой мозг вычеркивал целые пласты событий из собственной жизни, потому что ничто из них не имело для меня значения. Осознанно жила неосознанной жизнью. Что бы не происходило в ней – мало меня волновало. Пейн...

Алкоголь к этому моменту уже значительно выветрился. Сначала адреналин боя, потом колоссальный стресс, не говоря о том, что за последний час я взмокла столько раз, что с таким количеством выводимой из организма жидкости пройдет всякая интоксикация. Вместо опьянения осталось больше похмелья с присущими ему признаками – ужасная сухость, горечь, слабость, свинцовым пухом набитая голова. Сложно назвать мои мысли ясными, но и со дна бутылки я их тоже не доставала. Хотела бы, да, но боль тоже стала отрезвляющим фактором. Где-то глубоко внутри я просто хотела остаться в этом моменте, пока неизвестный парень ухаживает за мной и пытается привести в себя.

– Прошло совсем немного времени, да? Нам... Мне нужно уходить?

По своим ранам я могла это понять. Значит, он не мог унести меня далеко от места сражения. Я думала об этом, пока наблюдала за тем, как он ходит по дому, убирается после оказания первой помощи, заваривает сбор. Листья начинают источать терпкий запах, заполняющий комнату. Мои перевязанные толстым слоем бинтов ладони обхватывают чашку, перенимают тепло, в ощущении которого даже боль принимает иной оттенок. Делаю глоточек, обжигая сухие губы, хмурюсь, но жажда сильнее. Сглатываю один раз, второй, третий, пока разливается тепло по венам.

– Спасибо. Пока что искать выпивку перехотелось.

Вряд ли на долго.

Я думаю о его словах какое-то время, а потом усмехаюсь.

– Согласна, дерьмо из меня так и прет... Да все никак не закончится. Шизуне предупреждала, что здесь может быть опасно, но... Я везде ощущаю себя чужой.

Я откашливаюсь немного. Редкий случай, когда я позволяю себе достать хоть что-то из своей боли, и как обычно бывает, легче это делается перед незнакомцами. Хотя я не жаловалась. В моем тоне даже болезненности не было – дрянная ирония над собой? Может быть. Я киваю ему, больше благодаря за то, что его слова снимают хотя бы часть моей ответственности за Шизуне, или облегчают ее, тут уж как посмотреть. Я грела свои раны о чашку, ощущая, как немеют порой руки. Ползучие гады продираются по мышцам аж до плеч, лишая меня сил даже поднять чашку снова.

Почему?..

– Зачем ты спас меня? – между "почему" и "зачем" выбрала последнее.

Подпись автора

---

Дневники Принцессы
Встреча с Каге | Потерянная | Экзамен
Мастеринг и масочки
Кири

– Уйду как станется. Я нигде не задерживаюсь надолго.

Его слова мягкие, но вот мой ответ оказывается почти что резким; или глупым. Он наверняка делает это из добрых побуждений, продолжает говорить об опасности, но меня это не волнует. Мое состояние подчиняется только хаотическим порывам тоски, ненависти к себе и наличию в округе тех, кто хотел бы стрясти с меня все долги. Хах, глупцы, знай иные из них, насколько я нищая, они бы расплакались, да еще подкинули на рюмочку. Хотя я уже настолько преисполнилась, что научилась даже в бары заглядывать бесплатно (правда обычно такие походы оказываются одноразовыми). Заговариваешь владельца, пропускаешь пару стаканчиков, обещаешь, что за тебя заплатит друг, вот же он, точно, а потом и след простыл. Хотя завсегдатаи питейных мест и сами рады порой угостить меня выпивкой, плевать даже, что им лишь бы сунуть свой нос в глубокое декольте.

Сейчас вместо него лишь корсет из бинтов, зато бледные плечи открываются обнаженными, как и полоска низа живота – в этом наряде я кажусь куда беззащитнее. Легендарная куноичи, говорят, а в штаны грязь въелась после всей этой неразберихи. Пожалела, что так и не приняла ванну перед Шизуне, впрочем, тогда бы сбежать от нее было... Сложнее. Боялась ли я секса с ней? Нет, дело не в этом, точно. Это ощущалось странным, может даже неправильным в кой-то мере, но я покинула ее не из-за этого, а из-за все тех же светлых и теплых чувств, лежащих в основе такой близости. Не хотела все усложнять? Возможно.

Он приносит накидку, накрыв мне плечи.

– Прежде ты говорил как злодей, – утрирую я совсем. – Но все твои действия говорят об обратном. Помогаешь пропащим алкоголичкам, караешь преступников, и люди пускают тебя как к себе домой. Ты местный герой, да?

Я смотрю на него несколько секунд, переглядываясь, а потом начинаю смеяться. А потом кашлять и хрипеть, запивая приступ чаем. Что-то в его безжизненном ровном взгляде заставляет думать об абсурдности моих слов. Я думаю о том, что хотела бы остаться здесь с ним, ни о чем не думать, позволить позаботится о себе немного. Но даже это кажется добротой к самой себе, такой добротой, которую я не заслуживала и не хотела себе позволить. Мои грехи, темные стороны, давно охватившие мою суть, сражались за право выбирать наказание. Возможно, сейчас как раз тот момент, когда я могу наконец-то освободить от себя Шизуне? Сбежать, сгнить где-нибудь: здесь или в другой стране.

– Я хочу бросить ее, – неожиданно говорю вслух, будто ища поддержки или хотя бы оправдания. – Для ее же блага. И для безопасности. Я может и заслужила смерти в канаве, но не она, понимаешь? Я уже не первый раз пытаюсь, и все же... Не могу представить свою жизнь без нее. Мне плохо с ней, и будет еще хуже без нее, но Шизуне не должна жертвовать собой. Я не знаю...

Мой голос поник и надломился. Как я не пыталась не думать о том, что где-то там под дождем Шизуне блуждает, проклиная и беспокоясь за меня одновременно, ничерта у меня у меня не выходило. Мысли все равно возвращались к ней.

Подпись автора

---

Дневники Принцессы
Встреча с Каге | Потерянная | Экзамен
Мастеринг и масочки
Кири

Пожалуй, именно этот момент купания и внезапного сближения стал одним из самых светлых воспоминаний Шизуне. Или, скорее, станет им позже, уже постфактум, даже несмотря на последующие попытки Цунаде отдалиться и вернуть между ними привычную дистанцию. Стоило Шизуне ощутить тепло чужих рук на своей коже, как она едва заметно вздрогнула всем телом. Почти сразу же мысленно одёрнула себя и замерла, стараясь не спугнуть госпожу и не вызвать у неё ни тени дискомфорта. Где-то глубоко внутри она понимала, что причиной этой внезапной близости мог быть выпитый ранее алкоголь, но всё же хотелось верить, что дело не только в нём, что, возможно, он лишь приоткрыл завесу, позволив Цунаде стать смелее, свободнее, честнее с самой собой.

Ещё совсем недавно Сенджу была готова сделать что угодно, лишь бы никто не касался её и не задавал лишних вопросов, а сейчас она просто находилась рядом, не сдерживаемая ни внутренними обещаниями, ни привычными барьерами. Шизуне с трудом сдерживала резкие вдохи, она ещё не знала, как реагировать на эти поглаживания и случайные, будто бы невзначай, соприкосновения. В какой-то момент ей даже хотелось тихо рассмеяться от странности собственных ощущений, но она не решалась ни обернуться, ни отстраниться, боясь разрушить хрупкую близость.

Вода действительно была тёплой, даже обжигающей, или же это чувства накаляли всё вокруг до предела, было не ясно. Шизуне была благодарна тому, что находилась в бочке, где вода скрывала реакцию тела, смывала смущение, делала происходящее чище и правильнее. Парадоксально, но именно здесь, полностью обнажённой, она чувствовала себя более защищённой. И отнюдь девушка не считала происходящее чем-то неправильным или грязным, хотя прекрасно понимала, каким взглядом общество привыкло смотреть на подобную близость. В её взгляде читался интерес, растерянный и искренний, но один вопрос Цунаде застал её врасплох.

Насколько она близка к своей госпоже?

Все эти годы Шизуне стремилась быть рядом, догнать, быть не просто рядом, а готовой стать той преградой на пути опасности. Но сколько бы она ни тянулась, фигура Цунаде словно оставалась недосягаемой, открывая Шизуне лишь вид на отдаляющуюся спину. Это ощущение пропасти между ними рождало глухую боль и чувство собственной недостаточности, будто ученица всё ещё недостойна стоять так близко, чтобы исполнить своё предназначение, которое Шизуне для себя же и выбрала.

Мрачные мысли утянули взгляд вниз, Шизуне скрывала эту тягучую боль, не позволяя словам сорваться с губ. Она не хотела расстраивать госпожу, не желала нагружать женщину ещё и своими чувствами. Цунаде, словно чувствуя напряжение своей ученицы, попыталась сгладить углы, не позволить разговору сбиться с русла. В последнее время им и без того было непросто, и хотелось ухватиться за эти редкие спокойные минуты, удержать их как можно дольше, растянуть мгновение, заставить время замереть.

Затем тёплые руки госпожи опустились ниже, скользнув с плеч к груди, и в этом движении чувствовался опыт, уверенность, та самая разница между ними, которую невозможно было игнорировать, как бы ни хотелось. Шизуне на мгновение захотелось вырваться, доказать, что она тоже может быть такой же сильной и смелой, но всё, на что она оказалась способна, это тихо коснуться щекой предплечья Цунаде, уткнувшись в сухую кожу, вдыхая её запах. Лицо девушки покраснело аж до шеи, казалось, куноичи настолько горячая, что вода вокруг неё начинает бурлить от страсти, запертой внутри хрупкого тельца девчушки.

На вопрос, достаточно ли она близка, Шизуне ответила короткой серией кивков, больше похожих на озноб, чем на ответ. Волны жара и холода накатывали одна за другой, и каждое движение ладоней отзывалось всё более отчётливым импульсом где-то глубоко внутри. Щека куноичи скользнула по предплечью, голова невольно откинулась назад и легла набок, и после короткой паузы, губы госпожи коснулись губ Шизуне. В первое мгновение это было не столько ощущение близости, сколько растерянность и испуг от собственных чувств, которым она позволила выйти наружу. Тотчас всплыла одна-единственная смелая мысль — сейчас.

Шизуне всегда была покладистой и умной, она хорошо училась, была примером для подрастающих шиноби, старалась соответствовать ожиданиям окружения, но в вопросах любви, в человеческих отношениях, она неизменно терялась. И теперь, когда у неё была возможность проявить всё то, что жило в ней годами — желание, привязанность, немую преданность, она вдруг осознала, что не может сделать ничего.

Это было полнейшее фиаско. Поражение на уровне честности к самой себе.

В тот момент ей показалось, что она предаёт не только собственные чувства любви и привязанности, но и саму Цунаде, которой подала надежду на яркое продолжение. Хотя Шизуне никогда не озвучивала своих мыслей вслух, не давала обещаний и не ждала взаимности, но всегда задерживала на госпоже восхищённый взгляд. И им лишь она ограничивалась, ведь слишком хорошо понимала, насколько госпоже тяжело, сколько потерь та уже пережила, и Шизуне не хотела, чтобы хотя бы когда-то Цунаде испытала боль утраты снова.

Поцелуй оборвался не по инициативе Шизуне, и девушка испытала мгновенное облегчение, будто вот-вот должны прозвучать слова, возвращающие всё на свои места. Что-то жестокое и спасительное одновременно, вроде нелепого смеха или обесценивающей фразы, которая развеяла бы напряжение. Но этого не произошло.

И следом за облегчением пришёл стыд.

Прозвучавшие извинения лишь усилили внутреннее смятение, лишь обострили всё то, что куноичи боялась озвучить слух. Шизуне заметалась, не зная, куда деть взгляд и руки, вода в бочке всколыхнулась от неловкого движения, но вскоре она замерла, встречая ласковый взгляд госпожи. В этих тёмных глазах читалась вина, смешанная с тем, что невозможно было скрыть, но Шизуне думала не о себе. Гораздо сильнее её волновало состояние Цунаде, которая поддавшись внутреннему порыву, могла чего-то испугаться.

Шизуне было всё равно, что будет с ней самой и к каким последствиям приведёт эта ночь, но где-то в глубине души Шизуне была благодарна за этот ответ, за тот единственный ответ, который никогда не произносят словами. Его можно только прожить молча, в интимной тишине, среди заброшенных вещей, рядом с потрескивающим камином. В усталости, без привычного комфорта, без шелков и благовоний. В этой удручающе-печальной обстановке было что-то неожиданно романтичное, возможно, именно она и подтолкнула Цунаде к этому шагу.

Совсем скоро госпожа ушла, оставив Шизуне в тягучем ожидании. В словах, которыми Цунаде это сделала, чувствовалась забота, и Шизуне искренне верила, что та вернётся. Хотя бы с кружкой горячего чая, о котором обмолвилась перед уходом. Но минуты тянулись мучительно. Пять, десять — время словно растягивалось, давя на грудь невидимым прессом. Шизуне всё чаще ловила себя на тревожной мысли, вспоминая слова про старика и пресловутый чай. Слишком долго. Эта пугающая тишина не давала покоя. Куноичи начала переживать, что с госпожой могло случиться что-то страшное, пока та разговаривала с хозяевами дома. Второпях смывая с себя мыло, девушка облилась чистой водой, которая успела сильно остыть. Прошло много времени, ждать уже не было сил, и холодные ручейки на разгорячённой коже стали тем последним напоминанием, что пора действовать.

Не дожидаясь больше, Шизуне наспех оделась и, не утруждая себя тем, чтобы вытереть мокрые волосы, бросилась следом за госпожой. Сердце билось быстро, пульсацией отдаваясь где-то в глотке и висках, шум собственной головы глушил мысли, оставляя лишь голое чувство накатывающего всеобъемлющего ужаса, регулярно подпитывающегося уже хронической тревогой. На полпути куноичи остановил старик, в дрожащих слабых руках он держал поднос с горячим, но уже начавшим остывать чаем. Рядом стояла бутылочка саке, всё ещё тёплая, словно её только что сняли с очага, ожидавшая своего часа. Старик, будто не замечая внутреннего смятения девушки, повторил слова госпожи, предложив им согреться у камина, выпить чаю и саке и отдохнуть перед сном.

Шизуне неловко приняла поднос, пробормотала слова благодарности за гостеприимство и вернулась в пустой зал, где её никто не ждал. Мысли путались, тревога не отпускала ни на дюйм, и именно в этот момент до неё дошло, что госпожа ушла, ушла, нарочно выбрав мгновение, когда ученица не сможет броситься за ней следом.

Осознание ударило сильнее любого спиртного, выбивая почву из-под ног. Поднос едва не рухнул на пол, она сама едва не рванула с места, вовремя вернув себе рассудок. Не раздумывая подолгу, Шизуне рванулась к выходу из дома, намереваясь догнать Цунаде и не дать ей сделать что-то плохое. Навстречу куноичи словно сорвалась с цепи непогода, непокорный дождь хлестал по лицу, по тонкой ткани кимоно, и хватило нескольких секунд, чтобы промокнуть до нитки. Ветер сбивал дыхание, мешал разглядеть хоть что-то через столб обрушившегося на землю дождя. Взгляд Шизуне судорожно цеплялся за любой силуэт, за любое движение в темноте, пока Шизуне не выбежала далеко за пределы временного пристанища, не зная, успеет ли догнать ту, кого так боялась потерять.

Совсем скоро в поле зрения появился отряд шиноби. Заметив подозрительную фигуру под дождём, они ускорили шаг и без лишней суеты приблизились, начав задавать прямые вопросы. Шизуне была напугана, но не настолько, чтобы поддаться панике и с дуру бросаться на каждого, кто подходил слишком близко. Перед ней были порядочные люди с суровыми лицами и выправкой, и ни один из них не позволил себе грубости.

Ей предложили проследовать с ними, и куноичи согласилась. Она не знала местности, была без оружия и понимала, что в одиночку против группы шиноби у неё нет ни единого шанса. Оставалось довериться, и эта слепая вера привела её к начальнику охраны одной из смотровых вышек. Мужчине было около пятидесяти, он выглядел уставшим, но собранным, с тем самым спокойствием, которое приходит только с возрастом. Он предложил гостье чай и, не дожидаясь согласия, поставил рядом керосиновую лампу, чтобы отогнать холод. На плечи Шизуне он аккуратно накинул плащ, после чего занялся приготовлением напитка, собирая необходимые ингредиенты.

Другой мужчина тем временем задавал вопросы, делая пометки в блокноте. Его ручка скользила по бумаге быстро, пока Шизуне не произнесла слово «Коноха». В этот момент он замер, поднял взгляд и коротко переглянулся с коллегой. В воздухе повисло напряжённое молчание, не сулящее ничего хорошего.

Подпись автора

Он ушел, оставив меня в неизвестном доме посреди неизвестной страны, на окраине неизвестной деревни. Дверь тихо закрылась. Я бы могла сбежать, будь я его узницей, но моя тюрьма простиралась не в ширь, а вглубь: собственного страха, собственной травмы. И сейчас я лишь прижалась к ее прутьям грудью, продела руки сквозь, чувствуя себя немногим, но живее чем прежде. Он сказал лежать, но вместо этого я прошлась по дому, от стены до стены, пока тело отзывалось болью на шаги и движения, сковывала меня, сдерживала, желала пригвоздить к земле или хотя бы к кровати.

Я понятия не имела, сколько мне придется ждать их, но предполагала, что недолго. Он вроде сказал "пошла тебя искать" – значит это не так далеко, где-то окрест этих мест или тех, где мы остановились. Не уверена, что я бы вспомнила дорогу туда сама, кстати. Все, что я помнила об этом пути – грязная земля под исхоженными туфлями. Он говорил о каком-то озере. Было бы здорово умыться холодной водой, можно прямо в дождь, окунуться и выстирать с себя всю эту пыль, всю эту боль, всю эту усталость. Да не вымоется, правда ведь...

Мне пришлось открыть чужой платяной шкаф, откуда пахнуло теплой сыростью. Блеклые вещи уложены стопочками внизу и висят сверху, это женское, это женское, это мужское. Рубахи, штаны, туники. Я не копалась долго, и едва ли выбирала, просто прикоснулся к нескольким вещам, приподняла одну из стопок. В руках оказалась черная рубашка, хотя цвет измылся немного. Вряд ли она принадлежала хозяйке, но у женских вещей здесь размер слишком маленький, на мою грудь не налезет. Я продела руки, начала застегивать пуговицы. Чужой запах не ощущался, но возможно все дело в том, что я вся пропахла едкостью мази и простиранных бинтов, травянистый и терпкий запах. Там же нашла и штаны, оказались даже зеленые, почти, цвета скошенной поутру травы к вечеру. Нахожу простые гетры и пару гэта высокой деревянной платформы, и хотя после туфель носить нечто подобное совсем непривычно, но я все же обуваюсь в них, а каждый шаг теперь отдается громким деревянным стуком. Я немного закатала рукава, застегнула еще одну пуговицу, так, чтобы Шизуне точно не увидела бинты, ну, хотя бы не сразу.

Что она будет распрашивать Пейна по дороге? Что он сам расскажет о встрече со мной? "Спас незнакомую женщину от смерти в луже, оказалась твоей наставницей"? Я до сих пор не сообщала ему про фобию, и хотя по его словам кажется, что он догадывается о том, что у меня есть проблема, но Шизуне может проговориться и расставить все по местам. Это не великая тайна (не от незнакомца, что пытался мне помочь, по крайней мере), но все же. Меня заботило, что они будут обсуждать обо мне друг с дружкой, потому что я сама не знала, что мне сказать, когда увижу ее. Я хотела увидеть, да, но...

Сделать что-нибудь для жильцов. Точно. Я прошлась по дому еще раз. Что я могу сделать?... Хозяйка из меня так себе. Я бездумно открывала шкафчики, изучала полки с посудой и утварью, пока мне не попалась на глаза корзинка, явно служившая аптечкой – там свертки трав, несколько склянок, бинты и даже ножницы со скальпелем, далеким от тех, что используют настоящие медики, но все же. Все в беспорядке. Я разложила всю корзинку на столе, вытрясла из нее какие-то засушенные ошметки, открыла каждую баночку, размотала почти спутанные бинты, отделила друг от дружки каждую ветвь и листочек, что еше были пригодны. Вытерла и привела в порядок саму корзинку. Выкинула пару баночек – по запаху и консистенции ясно, что пользоваться содержимым уже нельзя. В лучшем случае бесполезно, в худшем опасно. Найдя точильный камень я аккураточно подточила скальпель, с помощью крупиц чакры продезинфицировала его и ножницы, смотря как прежде тусклые лезвия заблестели в свету лампы. Определив почти все из имеющихся ингридиентов, найдя на импровизированной кухоньке еще парочку полезностей, в итоге сделала два новых лекарства к ним в аптечку, мазь и пилюли. Мазь отлично подходила для ушибов и растяжений, обладала согревающим эффектом и приятной текстурой, отлично впитывалась. Пилюли я тоже скатала сама в домашних условиях, получились не очень ровные маленькие шарики, не больше таблетки, зато вполне могли помочь справиться с температурой и лихорадкой, обладали даже противовоспалительным и успокаивающим эффектом. Найдя пергамент, я сделала опись всего содержимого пересмотренной корзинки с медикаментами, а также прописала сделанные мною лекарства и еще парочку известных рецептов из того, что можно собрать в местных краях, судя по климату и уже имеющимся растениям. Судя по словам Пейна хорошая аптечка тут может понадобится в любой момент. Я оставила ее на столе специально, чтобы вернувшиеся хозяева знали и изучили содержимое сами.

Я хотела как раз пойти лечь после проделанной работы, когда услышала шум за дверью. Увидела два промелькнувших силуэта за окном, рыжие волосы, черные волосы. Я обернулась на звук скрипнувшей двери, за полосой холодка с улицы внеслось внутрь знакомое, дрожащее, родное тепло. Я стола посреди комнаты в чужой одежде, чувствуя, как слезы подступают к глазам и комочек собирается где-то в горле, но быстро заморгала, сводя брови вместе, пытаясь сохранить лицо. Я сделала шаг навстречу, складывая забинтованные руки в замочек перед лицом... А ведь пока занималась полезными делами почти не замечала боли в ладонях.

– Шизуне! – вырвалось у меня почти обреченно. – Я бы хотела все объяснить, но вряд ли смогу. Я всего лишь хотела... Прогулять ненадолго. Я не должна была. Я собиралась... Я хотела сказ...

Подпись автора

---

Дневники Принцессы
Встреча с Каге | Потерянная | Экзамен
Мастеринг и масочки
Кири